В этот самый час за дверью послышались шаги. Дверь заскрипела, отворяясь настежь, и на пороге возникла чья-то высокая фигура. Все разговоры за столами тут же смолкли, все взгляды обратились в ту сторону. Человек, стоявший на пороге, был укутан в чёрный дорожный плащ. Лицо его скрывалось под широкополой фетровой шляпой без перьев, надвинутой до глаз. Рукою в кожаной перчатке незнакомец снял шляпу, шагнул внутрь, и пляшущий огонь свечей озарил его суровый облик.

Пользуясь моментом, Епифан окинул пришельца изучающим взглядом. Это был крепкий мужчина чуть старше тридцати. Росту в нём было не меньше дюжины вершков сверх двух аршин, то есть примерно шесть футов пять дюймов, считая на английский манер. Неулыбчивое бледное лицо гладко выбрито. Из-под налипших на лоб чёрных волос смотрели холодные светлые глаза. Мужчина был при оружии: кончик ножен длинной рапиры чуть оттопыривал полу плаща слева, а из-за пояса торчали рукоятки двух пистолей.

— Хозяин, ужин и кружку грога! — сказал вошедший и, позвякивая шпорами на ботфортах, прошагал к камину. Скинув с плеч намокший плащ, тихо сел у огня.

Камзол и бриджи на вошедшем были тоже чёрные, как и весь остальной костюм, и лишь жилистую шею обрамлял белый ворот льняной рубахи. Поджарая волчья стать, широкие плечи и, несмотря на худобу, наверняка недюжинная сила — этот человек явно был умелым бойцом, фехтовальщиком. Рапиру в ножнах он положил на колени, а пистоли — на стол перед собой. Оружие было безо всяких украшений, но превосходного качества — опасные инструменты прирождённого воина.

Мистер Эбботт вскоре подошёл к нему с горячей кружкой и деревянным блюдом, на котором дымилось жаркое. Поставил всё это на стол незнакомца, и тот дал хозяину два медяка.

— Как ваше имя, сэр? — обратился к высокому Баус.

— Соломон Кейн, пуританин и безземельный скиталец, враг злу и друг любому попавшему в беду, — представился мрачный тип, окидывая послов холодным взглядом.

— Соломон Кейн? Я, кажется, кое-что о вас слышал, — заметил Баус. — Могу ли узнать, куда вы держите путь?

— Следую из Торкертауна в Плимут, на корабль, отплывающий в южные колонии.

— Вот как? Стало быть, в порт нам будет по пути. Не согласитесь ли составить нам компанию? Мы выезжаем завтра.

— С кем имею честь?

— Лорд Джером Баус, — приосанился английский вельможа и, понизив голос, добавил: — Следую послом в Московию с миссией от Её Величества королевы Англии, а эти господа — подданные московского царя Джона, мои спутники. Был бы весьма признателен, если бы вы согласились сопроводить нас до Плимутского порта. Как известно, в здешних местах неспокойно, и нам пригодился бы ваш клинок.

— Раз уж нам по пути, то почему бы и нет, — пожал плечами Кейн, нисколько не поменяв тона, когда услышал, сколь знатен его собеседник. — Эй, хозяин! Есть ли свободная комната?

— Лучшие покои заняты для господ послов, — отозвался Эбботт. — Если доброго сэра устроит чердак…

— Чердак вполне сойдёт, — кивнул Кейн и вытянул ноги в сторону камина, пытаясь согреться.

— Что за ночка сегодня! В такую пору, верно, нечистая сила выбирается из своих нор.

— Пожалуй, вы правы, сэр, и даже не подозреваете, насколько.— Оставив лорда Бауса размышлять над этими словами, пуританин принялся за жаркое. Потом, отложив столовые приборы, достал из поясного подсумка короткий шомпол, маслёнку, паклю и занялся обработкой пистолей.

Подьячий Посольского приказа во все глаза наблюдал за бледным гостем. Но тот никаких подозрительных фокусов не выкидывал. Поел скромно, будто и не голоден вовсе, хотя был явно измождён долгой дорогой. О личном оружии заботился больше, чем о собственном животе. Да и грог пригубил всего пару раз — для согрева, не для опьянения. Немного погодя лорд Баус сам подошёл к нему, и они о чём-то пошептались. Епифан пожалел, что не мог их услышать. Впрочем, бледный явно не был расположен к беседе, отвечал кратко, да один раз изобразил на физиономии нечто вроде улыбки — вот и весь разговор.

Когда лорд, покачиваясь от выпитого, вернулся за посольский стол, они с воеводой Писемским подняли очередную чарку за добрый путь.

Как только вечер стал клониться к полуночи, гости решили отправиться на покой, и мистер Эбботт сопроводил благородных постояльцев в лучшие комнаты на втором этаже, оставив за пуританином, как и было уговорено, чердак. Затем хозяин понёс ужин кучеру и дежурившим во дворе солдатам, а послы, навеселе от выпитого грога, ещё долго спорили полушутя, кто в каком крыле будет почивать.

Немного погодя все, наконец, улеглись и под шум неутихающей грозы забылись богатырским сном.

Расположившись в каморке на чердаке постоялого двора, Соломон заснул далеко не сразу. Положив под подушку заряженные пистоли, а в изголовье — рапиру в ножнах, он принялся обдумывать недавние события.

Оказаться в такой глуши под одной крышей со столь важными особами — Кейн всегда был чуток к знакам судьбы. Наверняка не что иное как Божий промысел свёл их пути вместе. И в этом была загадка: неужели где-то рядом ждало дело для веры и клинка пуританина?

Кейн был в недоумении. Внешний вид и обычаи русских послов были ему в диковинку. Эти непомерно длинные бороды, из-за которых не определить ни лиц, ни возраста их носителей. Эти высокие шапки и расшитые золотом кафтаны, подбитые соболями, которые они носят даже в натопленном помещении… Ему невольно вспомнилось одно давнее приключение на континенте в немецком Шварцвальде, в таверне «У расколотого черепа». Тот жуткий скелет русского колдуна, прикованным там в подземелье. Знатные московиты, разумеется, никакими колдунами не были, но странным образом Соломон почувствовал и в их компании некие тёмные чародейские нотки…

Он попытался вспомнить, что знал об их далёкой, почти сказочной стране. Знал, что леса там дремучие, а зимы — снежные и морозные, отчего земля богата пушным зверем. Доводилось ему слышать и о диких нравах царя Джона, с которым в жестокости сравнился бы разве что Влад Цепеш, валашский господарь прошлого века, или самые кровавые и безумные императоры Древнего Рима. Перекинувшись несколькими фразами с лордом Джеромом Баусом, Кейн узнал, что миссией их посольства, в числе прочего, было сватовство московского царя к английской королеве, и что Её Величество искусно отклонила предложение о замужестве. Вместо себя королева Елизавета предложила в жёны заморскому государю свою дальнюю родственницу, Мэри Гастингс, и устроила для послов смотрины кандидатки в царские невесты. Когда же встал вопрос об отправке девицы к московскому двору, та сказалась больной, и послы только заказали для своего царя её портрет, с коим и отбыли. И это к лучшему, решил Соломон: отправься эта девица в Москву, и её судьбе не позавидуешь, ведь царь Джон был женат не раз, и многих супруг своих свёл в могилу, затмевая в этом славу самого герцога Синей Бороды или короля Генриха VIII, отца королевы Елизаветы… Да, всё же правители мира сего во многом схожи друг с другом…

Блуждая в этих мыслях, пуританини заснул под шум грозы.

…От природы обладая чутким сном, Соломон Кейн пробудился от постороннего шума. Нет, то была не гроза. Какие-то отдалённые крики, вопли, жуткий смех, девичий плач… Ничего не понимая, Кейн стряхнул с себя оковы сна, вскочил с постели и, схватив оружие, выбежал на лестницу.

К этому времени пробудившие его голоса стихли; лишь где-то в отдалении заскрипели половицы и послышался чей-то сдавленный хрип.

Соломон навострил слух и обратил взор туда, откуда доносились эти звуки. Комната в левом крыле второго этажа!

Перепрыгивая в темноте через две ступени, Кейн ринулся к двери в гостевую спальню. Та оказалась заперта изнутри. Но это не остановило верного заступника всех попавших в беду. Сжав зубы, Кейн взял разбег и плечом высадил массивную дверь. С нещадным треском дверь сорвалась, повисла на одной покорёженной петле, и Соломон ввалился внутрь.

В комнате творилась сущая дьявольщина.