О владыка!.. Даруй мне годину удачи!

Воззвал чернокнижник уже на старонемецком.

Однако сейчас что-то явно пошло не так. Сначала хлынула потоком волна ирреального холода. Затем воздух подёрнулся рябью, словно встревоженная ветерком водная гладь. А сумбурно крутящиеся разноцветные искры, бывшие некогда непорочной кровью ребёнка, устремились и к пламенеющему ножу и к своим «сродственницам», мечущимся по земле, но так и не покидающим пределы треугольника.

Сухой рвущий барабанные перепонки обволакивающий треск прорвался из-под земли. А моментально последовавшая ослепительная вспышка вынудила колдуна зажмуриться. Когда живодёр открыл глаза, то невольно ужаснулся. Прямо напротив его лица колыхались плохо различимые контуры жестокого самоуверенного мужского лица с вулканическим огнём сверкающими глазами. Большего рассмотреть не удавалось.

«Что это?.. — лихорадочно прикидывал чернокнижник, — Не уж сам Кхаглан явил свой лик?.. Да ещё и принял образ человека?.. Немыслимо!.. Что это означает?..»

Адепт Зла тщетно силился разгадать послание своего Тёмного Повелителя. Холодный пот градом ручьями хлынул, окатывая всё тело остолбеневшего негодяя с макушки до ног. Он невольно выронил клинок из окостеневшей правой руки. Затем, ощутивший слабость во всём теле, устрашённый обречённо-обессиленно рухнул на колени прямо на свою застывшую жертву.

— …Давай свои побрякушки, карга!

— В Аду, куда ты вскоре отправишься, они тебе всё одно не понадобятся! — хохотнул второй мародёр.

Трое рослых краснорожих верзил (двое — в поношенных коротких кольчугах и потёртых меховых безрукавках из рыже-бурого лисьего меха, один — в изрядно помятых проржавелых латах и замызганном, некогда тёмно-синем, плаще) внешне могущих сойти как за вахлаков-разбойников, так и за служащих прижимистому феодалу ландскнехтов-наёмников, окружили облачённую в цветастые одеяния и сплошь увешанную монистами из золотых монет коричневокожую старуху. Та явно не желала расставаться со своим богатством. И крепко прикрывала своими жилисто-морщинистыми руками украшающую её шею массивную старинную цепь из червонного золота с хрустальноподобным кристаллом. Причём, оставаясь с прикрытыми глазами, бормотала нечто неразборчивое.

— Сатана тебе не поможет! — самоуверенно заявил блондин в стальных латах, судя по всему, вожак бандитской троицы. Затем вытянул свою левую руку, поросшую рыжеватыми волосами, и намеренно стал подёргивать звенящие монисты, закреплённые золотыми цепочками на серебряном старинном венце, подхватывающем чёрные с проседью волосы цыганки.

— Поделись с христианскими воинами! И тебе на том свете это зачтётся! — издевательски хмыкнул каштанововолосый зеленоглазый парень с рыжей бородой, его левую щёку уродовал давно зарубцевавшийся синевато-лиловый шрам. — Барон тебя всё равно спалит! Сегодня или завтра…

Далее договорить насмешник не успел.

— Отпустите её! — негромко, но властно заговорил внезапно возникший рядом облачённый в чёрное бледнокожий чужак в широкополой надвинутой почти на глаза шляпе.

А цыганка, словно только этого и ждала, открыла глаза и откровенно ухмыльнулась.

В этой местности, обезлюдившей после эпидемии Чёрной Чумы, реформаторских войн, голода, разбоя обычных грабителей и феодалов, порой целыми днями нельзя было встретить ни одной живой души. А тут…

— Проваливай, бродяга! — гаркнул блондин в латах, и намеренно сильней рванул цыганские монисты…

Молнией блеснул клинок незнакомца, отсекая кисть левой руки грабителя.

«Э-ы-ы!..» — как-то дико по-звериному взревел искалеченный мародёр, инстинктивно пытаясь махать хлещущим кровью обрубком, заляпывая брызгами хохочущую цыганку и окропляя красным землю вокруг. Завывания блондина сливались с изумлённо-негодующими возгласами его оторопевших сотоварищей. Тем временем осуществивший членовредительство кровожадный незнакомец спокойно процитировал одно их мест Священного писания:

«Если твоя рука искушает тебя, отсеки её!»

Тут совершенно обезумевший от боли и ярости рычащий разбойник, вместо того, чтобы попытаться как-то остановить хлещущую кровь, словно осознав себя берсерком, здоровой рукой выхватил свой клинок. Похоже, энергии изувеченному здоровяку было не занимать. Однако намерения раненого остались невыясненными: толи ли он хотел заколоть мечом остающуюся в опасной близости старуху или же поразить сталью неизвестного соперника, то было известно лишь Провидению. Вновь убийственно стремительно, словно бросок ядовитой змеи, мелькнул клинок чужестранца. И из распоротого горла блондина брызнула алая кровь, а сам несостоявшийся грабитель, поперхнувшись и захлёбываясь собственной кровью, закатив свои серо-белесые водянистые глаза оседал наземь.

Двое едва опомнившихся приятелей убиенного поступили по-разному. Рыжебородый выхватил свою толедскую шпагу и метнулся к небезопасному противнику, так и не опустившему свой окровавленный клинок, сверкающий под равнодушным к людским горестям светилом. А второй грабитель-сподвижник — кареглазый черноволосый юнец с изъеденным оспой тощим лицом применил иную тактику — неуверенно переминаясь с ноги в изрядно стоптанных сапожищах, заголосил дурным голосом, как глашатай на городской площади: — Мы — слуги здешнего барона фон Ратцена! И должны представить эту ведьму Злату, виновную в похищении и убийстве ребёнка, в замок барона!..

Дальнейшие его слова прервал подобный вороньему граю хриплый вопль, вырвавшийся у цыганки: — Ваш хозяин — ростовщик, лишь недавно купивший титул барона и эти земли, — и есть убийца-кровопийца!..

— Заткнись, мразь! — Рыжебородый резко изменил своё намерение пронзить шпагой чужака и, подскочив, наотмашь хлестанул левой прямо по лицу старухи.

Однако явно недооценил опасность своего противника. Тот хоть и не успел помешать свершаемому насилию, но в следующий миг проткнул своим клинком левое плечо рыжебородого, заставив раненного заверезжать недорезанным поросёнком. Одновременно бледнолицый чужестранец невозмутимо процитировал:

«Псалом 57: «Возрадуется праведник, когда увидит отмщение; омоет стопы свои в крови нечестивого… итак есть Бог, судящий на земле!»

Затем прибавил: — Если эта женщина виновна, её нельзя произвольно обирать и бить, а следует судить и карать по закону!

Словно вторя сказанному, цыганка вновь прикрыла глаза и, словно впав в экстаз, отстранённо заговорила:

Двое уцелевших тщедушных типов, явно не участвовавших ранее в настоящих сражениях или даже стычках с равным им по силе противником, похоже были нацелены лишь на устрашение запуганных местных земледельцев и оказались абсолютно не готовы к встрече с фанатичным, неумолимым, хладнокровным и безжалостным противником. А им несомненно являлся этот бесстрашный стройный мускулистый голубоглазый чужестранец, защитивший цыганку. Поэтому баронские прислужники (даже не обращая внимание на валяющийся труп их убитого приятеля) поспешили отступить, правда напоследок прикрикнув с изрядного отдаления, что ещё посчитаются с обоими, явно имея в виду цыганку и наглого чужака.

… — Разве столь кровожадный и немилосердный к простым людям окружающий мир создан по слову бога? А как же насильники-феодалы и садисты-инвизиторы, безжалостно терзающие своих жертв «от имени и во славу божию»?.. — испытующе вопрошала Злата своего спасителя. Чёрный гипнотический взор цыганки проникал в саму душу Кейна, пронизывая до мозга костей. — А ты, — продолжала сверлить пуританина своим проницательным взглядом вещунья, — неужели не заслужил большего, чем нести по жизни свой тяжкий крест непосильным бременем?..