В залитом кровью зелёно-мраморном королевском дворце Таграна — столицы Иранистана постепенно затихали хрипы, стоны и мольбы раненных, умирающих и добиваемых. Милосердие и пощада здесь, на знойном вероломном и кажущемся притворно изнеженном Юге, были неведомы. Всех осмелившихся взбунтоваться против восхождения на престол царицы Арзы несогласных истребили полностью и безжалостно. Мертвы были поддержавшие притязания теперь сумевшего ускользнуть на север принца Гарута горбоносые лупоглазые наёмники-шемиты с иссиня-чёрными бородами и иссечёнными бесчисленными шрамами и песками пустынь смуглыми хищными лицами. Суровых воинов Шема не спасли от иранистанской булатной дамарской стали ни их навыки, ни тускло поблескивающие (теперь рассечённые и порванные, будто тряпки, во многих местах) стальные кольчуги, ни вооружения, ни божки-покровители. Скинувшие ярмо иноземного засилия некогда занявшей наиболее «хлебные» и прибыльные места шемитской диаспоры победители-иранистанцы не знали пощады — при расправе столь же беспощадно, как и чужестранцев, убивали и причастных к мятежу соотечественников, и даже тех, кто лишь был заподозрен в сочувствии или укрывательстве изменников. Не только дворцовый комплекс, но и городские улицы походили на скотобойню. Теперь изрубленные на куски или исколотые многочисленными ранами тела или расчленённые останки вельмож-бунтовщиков и их слуг плавали в лужах крови и кишок. А некогда роскошные атласные и шёлковые одеяния истреблённых аристократов превратились в грязные лохмотья, облачиться в которые постыдился бы и последний нищеброд-попрошайка… Тут и там в предвечернее тёмно-синее южное небо поднимался едкий чёрный дым. Пылали подожжённые невольно или намеренно здания, разграбленный базар и лавчонки торгашей. Вопли, стенания, рыдания и брань неслись отовсюду. К полузатихающим стычкам между сторонниками царицы и тщетно сражающимися за свою жизнь приверженцами принца-беглеца сознательно стягивались разномастные криминальные элементы, стремящиеся поживиться на чужом горе. Однако местами и между преступниками также затевались свары, иногда переходящие в кровавую резню. Тёмные глаза очумевших от крови, краткой вседозволенности и безнаказанности смуглокожих (и преимущественно — черноволосых и худощавых) людей горели безумными огнями. Сдерживаемые и угнетаемые почти в рабской покорности чувства иранистанцев иногда вырывались наружу, сметая всё и вся в кровожадном пламени. Кто-то под шумок сводил счёты с соседями или давними неприятелями. Кто-то, пользуясь моментом, стремился урвать себе куш пожирнее, независимо от того, что жертвами становились прежние знакомцы или случайные, не сумевшие вовремя спрятаться, прохожие. Ссоры вспыхивали и между недавними относящимися к разным социальным слоям соратниками — этническим иранистанцам, ещё недавно дружно сражавшимися за царицу.

Волей-неволей втянутые в череду кровавых конфликтов городские гвардейцы иногда тщетно силились навести на улицах столицы подобие порядка, бряцая копьями, мечами и алебардами. Однако большей частью (причём при явном равнодушном попустительстве своих берегущих собственную шкуру командиров) отступали, предпочитая отсидеться в укромных закоулках и притонах, при этом стараясь держаться подальше как от своих традиционных мест патрулирования, так и от казарм.

Впрочем, в превращённом убийственное ристалище царском дворце среди опьянённых победой и кровью торжествующих коричневокожих темноглазых триумфаторов выделялся один светлоглазый черноволосый здоровяк-чужестранец. Мускулистый и рослый (почти на полголовы выше остальных людей), ещё неостывший от жаркой схватки и поэтому яростно сверкающий голубыми глазами, заляпанный чужой кровью, смешанной с всё ещё сочащейся из многочисленных ран и ссадин своей, воин. Длинная стальная коринтийская кольчуга на гиганте была иссечена так, что почти уподобилась рыбацкой сети. Оглянувшись по сторонам и хрипло помянув Крома, северянин (хоть очевидной угрозы не было) предусмотрительно повернулся спиной к каменной стене, прислонил свой длинный окровавленный палаш к стене и с бранью стянул ставшую никчёмной кольчугу и в лоскуты порванную льняную рубаху. Отблески пламени заиграли на потном мускулистом теле киммерийца, ещё более усиливая его сходство с блестящим металлом; мощные мышцы торса, рук и пресса устрашающе взбугрились, придавая их обладателю сходство с бронзовыми изваяниями легендарных героев древности. Тряхнув головой и отбросив назад свои длинные чёрные лохмы, слегка покрытые сверкающими, словно жемчуга южных морей, бисеринками пота, Конан уверенно направился в тронный зал. Никто не осмеливался встать на пути уверенно пружинисто шагающего вооружённого стальным палашом и кинжалом полуобнажённого гиганта в чёрных атласных штанах и пропитавшихся кровью и слизью мягких яловичных сапогах. Лишь торчащие в бронзовых кронштейнах стен горящие ало-оранжеватым пламенем факелы казались безмолвными спутниками северянина, который не потрудился даже облачиться в хоть какое-то подобие придворных одеяний. Хотя, с одной стороны вряд ли на статную фигуру рослого варвара подошло бы нечто из облачений щуплых и поджарых местных обитателей, с другой — взять их было попросту неоткуда — сдирать иссечённые, порванные, кроваво-потные, загвазданные жиром и внутренностями плащи с раненых и трупов киммериец не хотел, как не собирался и отбирать мало-мальски пристойную одёжку у снующих туда-сюда с копьями, мечами и кинжалами соратников-иранистанцев. А в третьих, самым немаловажным являлось то, что лишь укрепившая зверской безжалостной резнёй противников своё положение царица Арза уже не раз вплотную лицезрела и ощущала (и не только) плоть Конана во всей наготе. Впрочем, и сам северянин также неоднократно созерцал и наслаждался обворожительными прелестями гибкой и страстно-пылкой изящной девицы, неистощимой на сексуальные утехи, а в искусстве любви превосходящей искушённую кабацкую шлюху…

У северного полукруга намеренно вытянутого в направлении Север — Юг овального зала, на мраморном трёхступенчатом постаменте возвышался поблескивающий перламутром ракушкообразный двухметровый трон, мастерски выточенный древними зодчими из цельного куска необычайного розовато-голубого с золотистыми прожилками камня. Сверху над троном в каменном своде имелось стекловидное круглое «окно», позволяющее солнечному свету днём и звёздно-лунному в ночное и вечернее время, немного преломляясь, проникать с высоты, омывая престол и восседающую на нём фигуру владыки в искрящемся потоке, исходящем от небесных светил.

Вдоль мраморных стен полыхало ало-оранжевым Негасимое Пламя Зенда. Оно также истекало непрерывной (полуметровой в высоту и примерно с ладонь мужчины шириной) колышущийся, будто живой, полосой, исходящей из едва заметных, мельчайших, точкоподобных, равномерно расположенных друг от друга, отверстий в камнях. Аналогичное огненное обрамление имелось и в центре зала. От двух инкрустированных причудливыми орнаментами и сценами иранистанской мифологии входных массивных бронзовых створок (каждая по три метра высотой и по полтора метра шириной) к трону вело разомкнутое полуовалом и смыкающееся в метре у подножья трона огненное кольцо, исполняющее (как и пламя, текущее вдоль стен) одновременно две функции: ритуальную и очистительную. Издревле считалось, что Тьма и Зло не смогут проникнуть через священное пламя…

Сейчас меж расположенными в центре полуовала оккультными языками огня к трону уверенно шагал полуголый мускулистый киммериец, по-прежнему сжимающий в правой руке свой окровавленный стальной палаш. А вооружённые придворные и наёмники — сторонники царицы также находились под покровительством Пламени Зенда, заняв позиции вдоль полыхающих языков огня у стен и внешней полосой пламени центрального полуовала. Танцующие языки пламени придавали людям (независимо от их одеяний) необычный оранжеватый окрас, но многочисленные ещё кровоточащие раны у большинства присутствующи казались коричневыми, а металлические доспехи, стальное оружие и шлемы обретали цвета тёмного золота.