В вихре песка, брызгах крови и вонючего желтоватого ихора по земле агрессивно катались два рычащих хищника, почти сплетаясь в единый клубок…

Ильса застыла в остолбенении. Она даже не могла убежать, хоть такая возможность ей представилась благодаря незнамо откуда явившемуся воителю. Может, он — джинн или дэйв?

За исход схватки в пользу человека (если противник дракона им был таковым) ручаться никто бы не смог. В легендах Иранистана не содержалось ни единого упоминания о победе воителя-одиночки над ящером. Пожалуй, на такое не отважился бы даже опытный маг или самый искушённый чернокнижник… По слухам, лишь загадочные прачеловеческие обитатели Магрэба — местности в западном Иранистане в далёкой древности могли сладить с драконо-ящерами, обращая на них испепеляющее пламя Зенда.

Несколько пришедшая в себя и всё более ужасающаяся от представшей перед ней картиной побоища Ильса тоненько и обречённо завыла. Затем бессильно и безнадёжно рухнула на песок…

Впрочем, чуть позже, даже не спрося имени, Ильса отблагодарила своего окровавленного, но всё ещё полного сил голубоглазого спасителя — почти сразу же, одарив неистовыми исступлёнными ласками на тёплом песке прямо вблизи от места кровавого пиршества, побоища и двух уже привлёкших роящихся мух туш — истерзанной лошади и поверженного дракона.

Переливчатым перламутром блестели и серебрились капельки пота на страстно извивающемся гибком обнажённом девичьем теле, сплетающимся в экстазе со светлокожим (местами иссечённом свежими кровоточащими ранами и ссадинами, а также усеянном бесчисленными зажившими рубцами) мускулистым мужским…

Не веря своему счастью, встретя свою дочь живой и здоровой (пусть и в сопровождении мускулистого черноволосого конника-иностранца) отец Элдар предоставил Конану-спасителю комнату для житья в своём двухэтажном особняке из жёлтого песчаника. Ничто не омрачило празднования эронцам. Чужестранец в одиночку (причём без магии!) сразил чудовище, считавшееся почти неуязвимым…

И ни единый мускул не дрогнул ни у одного обитателя города, не защемило сердобольные сердца и даже дети не проронили слезинки, когда после возвращения парочки любовников в Эрон обоим удравшим трусам слугам, вдобавок навравшим про гибель Ильсы, на городской площади публично вырвали языки, вывернули ступни ног и напоследок до полусмерти исполосовали кнутами.

Всё это опытный вояка Таруф хорошо осознавал (а кое о чём догадывался), поэтому там, где гиборийцы постарались бы добиться своего криками и угрозами, умело сыграл на тщеславии.

— Заключим пари, варвар! — нашёлся сообразительный дастар. — Если ты проносишь до завтрашнего утра на своей хребтине под халатом этот кожаный бурдюк со «Слезой саксаула», тем самым замаскировав свою внушительную и приметную фигуру под урода-горбуна, то ручаюсь… — И на миг опытный вояка специально умолк, чем привлёк внимание большинства солдат. — …Нет, я не поставлю на кон свою жизнь, но не потому что уверен в том, что ты проиграешь… Просто она ведь тебе без надобности… Не так ли? — и испытующе взглянул прямо в глаза северянина.

Голубые глаза киммерийца полыхнули ледяным огнём. Варвар ещё не решил: издеваются над ним или нет. За время пребывания в Иранистане он уже довольно хорошо успел познакомиться со «Слезой саксаула» или алголом — местным жгучим пойлом, от одного глотка которого перехватывало и сушило глотку, а на глазах выступали слёзы. Вдобавок эта забористая прозрачная жидкость дотла сгорала при соприкосновении с пламенем. Однако справедливо считалось: в минимальных дозах эта жгучая жидкость способствовала поднятию боевого духа, поэтому по три-пять чарок традиционно включались в рацион, выдаваемый каждому солдату за день. Тащить на своей спине многолитровый бурдюк означало и доверие и изрядное испытание.

— Зато, как-никак,.. — продолжил искушать дастар, умело играя на струнах гордости варвара, — …клянусь Негасимым Пламенем Зенда, я освобожу для тебя свой пост! А Элдар итак тебе благоволит и немедля повысит тебя! Да я и сам замолвлю своё словечко за тебя!

— По рукам, Таруф! — громыхнул Конан так, что некоторые стражи даже невольно вздрогнули, а от гулких отзвуков отражённого от каменных стен эха всколыхнулось пламя в медных светильниках. Затем северянин столь же громогласно обратился к остальным: — будьте свидетелями, ваш командир поклялся добровольно и публично!..

На лазоревом своде небес ослепительно полыхало жёлтое солнце, бессердечно и методично выжигающее всё в кажущихся абсолютно безжизненными окрестностях пустыни.

Конан, почти завалившись на шею несущегося во весь опор рыжего скакуна, из последних сил удерживался в седле. Правда, при этом варвар умудрялся не упустить из сжатой левой узду второй скачущей рядом серой лошади. За киммерийцем по белоснежному песку тянулась цепочка алых капель — левое бедро варвара было рассечено саблей и кровоточило, а в спине торчала пробившая бурдюк с алголом, хлопковый халат, кольчугу зацепившая иззубренным стальным наконечником плоть отравленная стрела. От этого острия по плоти и жилам северянина стремительно и неуклонно распространялась парализующая ядовитая отрава сока листьев аргчара. Вначале она даровала всему телу свой тлетворный невыносимый жар, затем сменяющийся ледяным холодом, переходящим в полное оцепенение. Глаза варвара уже застилала угольно-чёрная мгла, в которой то и дело хаотично вспыхивали, перемещались и пропадали оранжевые, синие и золотые искорки, крутящиеся точки, молнии и фигуры самых причудливых конфигураций и очертаний. Почти утративший контакт с реальностью Конан и два коня неслись вперёд, в глубь безжизненных песков, инерционно и безудержно. А позади, правда отставая на значительное расстояние, за северяниным неумолимо скакало трое всадников в белых плащах на белоснежных скакунах. Фигуры преследователей почти сливались цветом с окружающими раскалёнными безбрежными песками…

Закатное солнце окрасило кроваво-алым пустынные пески и продолжающих бесконечную гонку всадников. И скакуны и наездники лоснились от льющегося градом солёного пота. Хриплое дыхание людей и почти загнанных животных сливалось в единый сипло-фырчащий унисон.

— Осади, Санбар! — резко прикрикнул один из троих смуглокожих жилистых мужчин своему спутнику, несколько вырвавшемуся вперёд, но так и не сумевшим значительно сократить расстояние между собой и уже превратившимся в еле различимую точку на горизонте Конану с конями.

Санбар явно неохотно сбавил темп, подождал двоих напарников и недовольно бросил: — Атрак, ты дашь ему уйти?..

Названный Атраком всадник сперва сплюнул сквозь зубы, а затем хрипло презрительно бросил: — Ты здесь чужак и не знаешь: далее на протяжении двух дней пути Трёхцветные Пески, а после них — лишь погибель! Царство шайтана!

Зеленоглазый Санбар недоверчиво переспросил: — Трёхцветные Пески, шайтан… Что за бред?..

— Не горячись, брат! — включился в разговор третий наездник, лицо которого, в отличие от обоих гладковыбритых спорщиков, сплошь до глаз заросло рыжей щетиной. — По легендам столетия назад там процветал могущественный город Тзул, от которого сейчас остался лишь проклятый оазис Дзул’ах, лежащий за тремя никогда (даже в бурю!) не смешивающимися полосами песка. Взгляни-ка сам: белый цвет вдали резко меняется. И не из-за солнца! Та первая краснопесчаная полоса — как предостережение для неосмотрительно забредших сюда безрассудных путников. За ней идёт жёлтая, следом — белая. Причём все сплошь усеяны иссохшимися, как древние стигийские мумии людскими остовами, обглоданными ветрами и песком скелетами людей, павших животных и даже исполинскими костями неведомых тварей…