Черт. Может, мне не стоит уходить.

— Я всегда буду возвращаться, кроха. К тому же утром мы пойдем кататься верхом, помнишь?

Она заметила лошадей на пастбище, едва мы свернули к воротам «Айронхорса». С тех пор, как я начал собирать вещи, она только о лошадях и говорит. Я объяснил, что мы переезжаем на ранчо. В место, где живут коровы, лошади и настоящие ковбои. И она заставила меня пообещать, что я научу ее ездить верхом.

Когда ужин заканчивается, Мама и Руби вместе уходят на кухню. Руби тащит по полу один из высоких стульев, чтобы дотянуться до раковины. Их голоса доносятся до стола. Мама объясняет, а Руби повторяет за ней каждое слово.

Мы с Папой устраиваемся в гостиной. Стоит нам остаться вдвоем, как воздух меняется. Он садится в кресло, упираясь ладонями в колени. Я опускаюсь на диван и кладу локти на бедра. И жду.

— Давай, — говорю я. — Знаю, тебе не терпится устроить мне допрос. Так что покончим с этим.

Он долго изучает меня.

— Думаешь, сегодня стоит идти выпивать?

Я напрягаюсь.

— Я же сказал, выпью всего пару кружек пива.

— Пару, — повторяет он.

— Да.

— С учетом всего происходящего?

— Чего именно?

— Всего. Особенно той маленькой девочки на кухне.

Я выпрямляюсь.

— У меня все под контролем.

Папа не повышает голоса. Ему никогда не приходится.

— Ты уверен, сын?

Я резко выдыхаю.

— Я не собираюсь напиваться, когда мне нужно заботиться о Руби.

— Я этого не говорил.

— Но намекнул.

— Я задал вопрос.

Провожу рукой по волосам.

— Все будет нормально. Я иду с Кейсоном.

Он коротко кивает.

— Верно.

Внутри у меня все сжимается. Моего слова недостаточно, зато Кейсона он, конечно, считает надежным.

Он откидывается на спинку кресла.

— А теперь расскажи, почему мы с твоей матерью узнаем о внучке лишь в тот день, когда она появляется на нашем пороге.

Вот и оно.

Я оглядываюсь на кухню, откуда доносится смех Руби. Челюсть сводит от напряжения.

— Обязательно делать это сейчас? — спрашиваю я, снова поворачиваясь к нему.

— Думаешь, мы не заслуживаем объяснений? — спрашивает он. — Восемь лет, Уэйлон. Восемь лет, а потом ты внезапно появляешься с четырехлетним ребенком, о котором никогда не упоминал. Ни жены, ни девушки рядом. Кто ее мать? Где она?

Я не хочу ничего ему рассказывать. Каждый инстинкт требует замкнуться, уйти от ответа и выйти из комнаты. Но мне нужно это место. Нужна работа. А главное, Руби нужна стабильность.

Поэтому я с трудом проглатываю гордость.

— Ее мама танцовщица, — говорю я, глядя ему в глаза. — В Вегасе.

Он кивает. Взгляд говорит за него. Ну конечно.

— Мы провели вместе выходные, — продолжаю я. — Из тех, после которых почти ничего не помнишь. Я даже не знал, настоящее ли у нее имя. И мне было плевать.

— А потом?

— А потом спустя четыре года она появилась у меня, — говорю я. — Пришла в мою квартиру с Руби.

Я замолкаю, стискивая челюсть при воспоминании о том дне.

— Она выглядела ужасно, — продолжаю я. — Обе выглядели. Будто неделями не мылись. Грязные. Голодные.

С кухни едва слышно доносится голос Мамы. Я замолкаю, чтобы убедиться, что Руби меня не слышит. Когда она начинает подпевать Маме, я заставляю себя продолжить.

— Она сказала, что Руби моя. Рассказала, что их давно выселили. Я позволил им помыться и накормил.

Лицо папы каменеет.

— И ты ей поверил?

— Было чертовски очевидно, что они жили не в «Ритце», отец, — огрызаюсь я.

— Я спрашиваю, поверил ли ты, что Руби твоя?

— Нет, — признаюсь я. — Сначала нет. Но я не мог их выгнать. У нее была ломка, папа. Я же видел. Она дрожала. Обливалась потом.

— Она была наркоманкой, которую ты даже не знал.

Я качаю головой.

— Когда мы познакомились, она такой не была. Она была милой и веселой…

— И стриптизершей.

Я резко смотрю на него.

— Какое удобное осуждение. Впрочем, ты всегда отлично умел судить других, верно?

Ноздри у него раздуваются, но он не возражает.

— Танцы были лишь ее работой. Не всем достается стабильная жизнь. Люди делают все возможное, чтобы выжить. Это не делает их плохими или хуже других, — говорю я. — Я не знаю, какие демоны ее мучили. Но демоны есть у каждого из нас. За эти четыре года с ней случилось что-то, что затянуло ее во тьму. Но она любила Руби. Я это видел. Она была больна и сделала единственное, что умела. Привела ее ко мне. Попросила о помощи.

— И что ты сделал?

— Отдал ей все деньги, которые были в кармане, — признаюсь я. — Она сказала, что тогда я могу оставить Руби у себя. Дождалась, пока та уснет, и ушла. Я слышал сквозь стены, как она рыдает, убегая по улице.

Он резко вскакивает.

— Ты с ума сошел? Просто забрал к себе ребенка какой-то незнакомки?

— Я забрал своего ребенка, — огрызаюсь я, тоже поднимаясь. — Тогда я еще не знал наверняка. Хотя, черт, может, и знал. Чувствовал.

Между нами повисает густая, наэлектризованная тишина.

— Я отвез нас в клинику и сделал анализ, — продолжаю я уже тише. — У нас взяли мазки. И какой сюрприз… она действительно моя.

Потрясенный отец опускается обратно в кресло.

— Я понял, что должен привести свою жизнь в порядок, — говорю я. — Не мог больше работать по ночам в казино. Не мог оставлять ее с соседкой, которую почти не знал. Это не жизнь. По крайней мере не для нее.

— Поэтому ты приехал сюда, — говорит папа.

— Я вернулся домой, — поправляю его. — Я прошу работу, а не подачку. Буду убирать лошадиное дерьмо, если придется. Мне просто нужно безопасное место для дочери.

Он долго смотрит на меня. Потом коротко кивает.

— Мы это обсудим, — говорит он. — Уверен, Кейсон что-нибудь для тебя найдет.

Я выпускаю задержанный воздух.

Из кухни доносится голос Руби и топот ее босых ног в коридоре.

— Деда! Папа! Идите сюда! Нана сказала, я очень хорошо справилась!

Он встает и идет на ее голос.

— Не сомневаюсь, орешек, — отзывается он.

Орешек. Уже больше семнадцати лет я не слышал от него этого ласкового прозвища. И оно пронзает меня насквозь.

Я еще несколько мгновений сижу неподвижно. Грудь сдавливает, сердце колотится. Все прошло лучше, чем я ожидал. Я был уверен, что он заставит меня унижаться. И я бы стал.

Это убило бы меня, но я все равно это сделал бы.

Кухня пахнет ванилью, теплыми персиками и лимонным средством для мытья посуды. Вкус персикового коблера все еще остается на языке. День закончен. Я устала, живот полон, но это не значит, что можно пропустить последнюю вечернюю обязанность. У нас после еды никто не разбегается. Бабушка и тетя Айрин готовят. Мы едим, а потом вместе убираем.

Я стою у раковины рядом с бабушкой. Рукава закатаны, ладони скользкие от пены. Чарли ополаскивает посуду и ставит ее сушиться, звеня тарелками чуть громче необходимого. Мэтти вытирает столешницы и плиту. Она двигается с отточенной годами сноровкой человека, который всегда за все отвечал, хотел того или нет.

В этом есть что-то приятное. В самом ритуале. Папа, дедушка и дядя Бун устраиваются перед телевизором с чашками кофе. Кейб и Кейсон убирают со стола и приносят нам посуду, а мы быстро со всем расправляемся.

Много времени это не занимает. Мы работаем как отлаженный механизм.

Когда Кейсон появляется в дверях кухни, Мэтти инстинктивно тянется к нему. Словно магнит к стали. Высокий. Красивый. Сексуальный. Настоящая сталь.

— Уэйлон только что написал, — непринужденно говорит Кейсон. — Съезжу за ним.

Его имя падает между нами, словно разбитая тарелка.

Я не отрываю взгляда от стакана в руках и тру его сильнее, чем нужно. Шум воды заглушает звон в ушах. Чарли замирает рядом, не закончив вытирать тарелку. Потом продолжает, будто ничего не заметила.