Я всегда любил работу на ранчо. Еще в детстве дед привил мне любовь к животным и земле. Мне никогда не нравилась лишь жесткая деловая сторона с костюмами и галстуками. Папа это обожал и был решительно настроен навязать мне ту же роль. Даже заставил подать документы в школу бизнеса Университета Вайоминга.

— Напомню, сегодня в моем манеже была твоя дочь, — говорит она.

— Как я уже говорил, всегда бывают исключения.

Она вздыхает.

— У меня не было выбора. Пришлось остановиться и вернуться домой. После смерти мамы и без того было тяжело. А когда денег стало мало и ранчо оказалось в беде, нам стало нечем оплачивать поездки, регистрационные взносы и новую амуницию. Даже со спонсорами я не могла соперничать с наездницами, у которых были безграничные возможности.

— Я не знал, что все стало настолько плохо.

— Да, стало. Очень плохо.

Я оглядываю новые постройки вокруг нас.

— Сейчас дела, похоже, идут лучше.

— Идут. Благодаря тому, что Мэтти приняла несколько тяжелых, но разумных деловых решений.

— Но?

— Мечты меняются. И это нормально. Оказалось, я умею тренировать избалованных сопляков.

— Ладно.

Я оставляю эту тему, когда мы подходим к крыльцу. Там нас ждут мои родители, Руби и Эвелин.

Силы внезапно покидают Руби. Она прижимается к моей ноге, вмиг став застенчивой и сонной.

Отец смотрит на часы.

— Нам пора ехать, — говорю я. — Кому-то нужно поужинать, принять ванну и лечь спать.

Руби надувает губы.

— Я не хочу спать.

Я приседаю перед ней.

— Я говорил о себе. Папочка ужасно устал. Отвезешь меня домой и уложишь спать?

Она кивает.

— Я помогу тебе, папочка.

Я касаюсь кончиком пальца ее носа.

— Спасибо, малышка.

Когда я поднимаю ее на руки, в груди поселяется что-то острое и болезненное. Руби зевает и кладет голову мне на плечо.

Мама и папа прощаются. Мама обнимает Эвелин так, словно та член семьи, и снова благодарит Шелби. Затем отец ведет ее к машине.

Я ненадолго задерживаюсь на крыльце, прижимая Руби к груди.

Эвелин похлопывает меня по руке, а потом уходит в дом, оставляя нас с Шелби вдвоем.

— Прости, что опоздал, — говорю я.

Она пожимает плечами.

— Сегодня ничего страшного. Мы не торопились. Именно так и появляется уверенность. Но дальше мне понадобится твоя помощь. Будешь вести ее вместе со мной.

— Знаю. Я буду приезжать. Просто сегодня возникла срочная проблема, а остальные работники ранчо были заняты.

Она резко смотрит на меня.

— Остальные?

— Да.

— Хочешь сказать, ты работаешь на ранчо? — недоверчиво спрашивает она.

— Да. Есть проблема?

Она качает головой.

— Нет. Просто удивлена. Думала, Холланд и Кейсон поручат тебе что-нибудь...

— Что-нибудь?

— Посерьезнее.

Я усмехаюсь.

— Нет. Просто грязный старый ковбой, как и все остальные.

Она оглядывает меня. На джинсах и сапогах засохла грязь после возни со сломанным насосом.

— В грязных старых ковбоях нет ничего плохого, — говорит она.

— Вот как?

Я улыбаюсь, и ее щеки розовеют.

— Я имела в виду, что в тяжелой работе нет ничего плохого.

Несколько секунд мы молча стоим друг напротив друга.

— Что ж, мне пора. Нужно отвезти эту малышку домой, — говорю я, глядя на крепко уснувшую Руби. — Увидимся в среду?

— Да. Увидимся в среду.

Я захожу в конюшню в поисках Карлы. Нужно отдать ей чек за детали для трактора, которые я забрал утром. И вижу Мэтти Шторм, выходящую из кабинета Кейсона.

Она не сразу меня замечает.

Шляпа низко надвинута, поля скрывают глаза, но я сразу понимаю: что-то не так. Плечи напряжены, челюсть сжата, одна ладонь прижата к животу. Дышит часто и неглубоко, словно только что бежала изо всех сил.

— Эй, — говорю я, подходя ближе.

Она резко вздрагивает.

Останавливается и разворачивается ко мне. В глазах вспыхивает злость, но она тут же прячет ее за холодным выражением лица.

— Господи, — огрызается она. — Не делай так.

— Прости, — говорю я, поднимая испачканную машинным маслом руку. — Не хотел тебя напугать.

Она шумно выдыхает через нос и уже отворачивается.

— Все нормально.

Я моргаю.

— Ты в порядке?

— Да.

— Уверена?

— Я сказала, что все нормально, — повторяет она еще резче. — Просто ищу Кейсона.

Голос у нее напряженный.

— А, ну... — Я киваю в сторону открытых дверей. — Его машина снаружи, значит, он где-то здесь. Могу позвонить ему.

Я достаю телефон из кармана.

Она фыркает.

— Господи, а я и не догадалась.

Она поднимает свой телефон и машет им в воздухе.

— Сразу переходит на голосовую почту.

Ладно. Значит, сегодня вот так.

Я не обращаю внимания на ее язвительность.

— Значит, он где-то на ранчо, где плохо ловит. За северным хребтом связь постоянно пропадает.

— Прекрасно.

— Хочешь, я возьму один из квадроциклов? Мы можем...

— Нет, спасибо.

Она выплевывает слова так, словно само предложение ее разозлило.

Я медлю, а потом спрашиваю:

— Я чем-то тебя обидел?

Она резко останавливается.

Медленно поворачивается ко мне.

— Нет, — сухо отвечает она.

Я не отвожу взгляда.

— Уверена? У меня есть некоторый опыт общения с разозленными женщинами, и от тебя сейчас именно так и веет.

Ее губы кривятся.

— Не сомневаюсь.

Это задевает. Сильнее, чем она, вероятно, хотела.

А может, именно так сильно и хотела.

Я открываю рот, чтобы ответить, но она меня опережает.

— Оставь мою сестру в покое.

— Что?

— Я сказала, оставь ее в покое.

Теперь ее глаза пылают. Щеки раскраснелись, дыхание сбилось.

— Ты уже развлекся с ней. Не смей теперь просто...

Развлекся с ней?

— Погоди, — говорю я, совершенно ничего не понимая. — Мэтти, я не...

Она вдруг резко сгибается пополам.

— О нет, — бормочет она.

А потом бросается бежать.

Она мчится к открытым дверям конюшни, одной рукой зажимая рот, второй хватаясь за живот. Я действую инстинктивно и бегу следом.

Она едва успевает пересечь порог, прежде чем падает на колени и начинает мучительно блевать прямо на землю возле конюшни.

— Эй, эй, — говорю я, присаживаясь рядом. — Спокойно.

Она меня не слышит.

Все ее тело сотрясается, пока ее выворачивает снова и снова. Резко, неудержимо. Шляпа соскальзывает с головы и падает рядом на землю.

Я не раздумывая тянусь к ее волосам. Собираю длинные светлые пряди у затылка и придерживаю, чтобы они не падали на лицо.

— Все хорошо, — тихо говорю я, хотя понятия не имею, так ли это. — Я рядом.

Ее выворачивает, пока внутри ничего не остается. У меня ноет в груди, пока я смотрю на нее. Я медленно и размеренно глажу ее по спине, чувствуя под ладонью, как резко вздымается и опускается ее грудь.

Наконец она бессильно опускается на пятки, дрожа всем телом. Я поднимаю ее шляпу, откладываю в сторону и осторожно помогаю ей встать.

— Не спеши, — тихо говорю я.

Она позволяет отвести себя к скамье возле амуничной. Садится, упирается локтями в колени и опускает голову, делая глубокие, судорожные вдохи.

Я ничего не спрашиваю. Просто действую.

Бегу в кабинет Кейсона, беру из холодильника бутылку воды, откручиваю крышку и спешу обратно.

Когда я протягиваю ей бутылку, руки у нее дрожат.

— Спасибо, — хрипло бормочет она.

Делает глоток, морщится, затем пьет еще.

Через несколько минут она поднимает на меня взгляд. Несмотря на бледность, глаза снова острые.

— Не думай, что можешь вернуться в город с маленькой девочкой, разыгрывать из себя милого и исправившегося и всех этим обмануть.

Я моргаю.

— Я ничего не разыгрываю.

Она насмешливо фыркает.

— Я знаю, что не милый, — продолжаю я. — И уж точно не исправился. Но не понимаю, чем так тебя разозлил, что тебя стошнило мне на сапоги.