— Постараюсь.

Я вылезаю, чувствуя, как затекли ноги, и закрываю дверь. Кейб ждет, пока я поднимусь на крыльцо, а потом уезжает. Пикап исчезает на подъездной дороге.

Я медленно поднимаюсь по ступеням, стараясь, чтобы они не скрипели. Но когда дохожу до середины, дверь все равно открывается.

На пороге стоит мама в халате и тапочках. Волосы свободно рассыпаны по плечам. Ее взгляд скользит по мне с головы до ног, и в нем я вижу свое отражение: растрепанный, промокший, с осунувшимся бледным лицом.

— Мама, — начинаю я. Голос отяжелел от раскаяния. — Прости. Я не собирался пропадать на всю ночь. Хотел выпить всего пару кружек пива, но мы с Кейсоном заговорили о прошлом, и...

На ее имени голос, как всегда, срывается.

Крисси.

Моя младшая сестренка.

Прошло семнадцать лет, а эта тяжесть по-прежнему кажется неподъемной.

— Я допился до дна бутылки виски, — продолжаю я, и слова начинают путаться. — А когда Кейсон по дороге домой остановился на ранчо «Уайлдхейвен Шторм», я, наверное, не сообразил, где нахожусь. Не знаю. Видимо, забрел в конюшню и...

Она подходит ближе и обхватывает ладонью мою щеку. Ее рука теплая и спокойная.

— Все хорошо, — тихо говорит она. — Кейсон позвонил ночью, когда не смог тебя найти. Все мне рассказал. Только тише. Твой отец еще спит. Он не знает, что ты не ночевал дома.

От чувства вины скручивает живот.

— Ты не спала и ждала меня?

Она кивает.

— Я волновалась. Кейсон не знал, куда ты пропал.

— Не стоило не спать всю ночь, — говорю я. — Я уже большой мальчик.

Она улыбается понимающей улыбкой.

— Погоди, сынок. Однажды та маленькая девочка наверху не вернется вовремя, и ты всю ночь будешь ходить по дому. Пока не услышишь, как она входит в дверь целая и невредимая.

— Мне двадцать пять, мама.

— Знаю. Но для меня ты всегда останешься моим мальчиком. И если обещаешь вернуться, а потом не приходишь, я все равно буду волноваться.

— Прости, — шепчу я.

— Знаю.

Она слегка сжимает мою щеку и опускает руку.

— Иди. Поднимайся и прими душ. Четырехлетним девочкам, которым папа пообещал урок верховой езды, плевать на похмелье. Руби вот-вот проснется.

Несмотря ни на что, уголки моих губ приподнимаются.

— Да, мэм.

Я наклоняюсь и целую ее в щеку.

— Спасибо.

Она поворачивается и идет со мной к лестнице, слегка задевая меня рукой. Мы тихо проходим по дому. Знакомый скрип половиц кажется громче, чем когда-либо.

У подножия лестницы я смотрю на нее.

— Вчера он назвал Руби Орешек.

Она останавливается.

Я вижу, что ее это пронзает так же, как меня. Резко и внезапно. Это слово. Это прозвище. То самое, которое он шептал в волосы Крисси, укладывая ее спать. То самое, что до сих пор звучит у меня в голове, стоит лишь позволить.

— Я заметила, — отвечает она спустя мгновение.

— Иногда она напоминает мне Крисси, — признаюсь я. — Как смеется. Как склоняет голову, когда о чем-то думает.

Глаза мамы блестят.

— Руби и правда очень напоминает мне Крисси, — говорит она дрогнувшим голосом. — Так чудесно, что в доме снова появилась маленькая девочка.

Она шмыгает носом, сжимает губы, а потом смотрит на меня сквозь слезы и улыбается.

— И мой большой мальчик.

Что-то внутри меня ломается. Любовь, горе и благодарность сплетаются в один тугой узел. Я наклоняюсь и обнимаю ее, стараясь не намочить.

— Иди, — бормочет она мне в плечо. — Пока не разбудил Руби и отца.

Я киваю и поднимаюсь по лестнице. Тихий дом принимает меня обратно, несмотря на всех своих призраков.

Пальцы Руби крепче сжимают мою руку, когда мы заходим в конюшню. Словно она боится, что это место проглотит ее целиком.

— Все хорошо, малышка, — бормочу я и сжимаю ее ладонь в ответ. — Это просто огромные старые щенки с копытами.

Она запрокидывает голову и подозрительно смотрит на меня.

— У щенков нет копыт, глупенький.

— Правда?

Папа посмеивается у нас за спиной. Этот легкий, знакомый звук возвращает меня во времена, когда он часто смеялся. Руки засунуты в карманы куртки, плечи расслаблены так, как я не видел уже много лет. Он выглядит... почти довольным. Словно именно этого всегда и хотел: это утро, конюшню и внучку, сжимающую мою руку.

Солнечный свет льется через открытые двери прохода, ложась яркими полосами на утрамбованный земляной пол. Лошади переступают в денниках, поскрипывает кожа, хвосты взмахивают при виде посетителей. Глаза Руби широко распахиваются, и восторг вытесняет тревогу.

— Деда, — шепчет она, отпускает мою руку и тянет отца за ладонь, — тот очень большой.

Папа наклоняется к ней.

— Это мерин, милая. Здоровяк, но добрее не найдешь.

Она заглядывает сквозь прутья.

— Он может укусить?

— Может, — честно отвечает отец. — Но не станет. Если только ты не дашь ему повод.

Она очень серьезно обдумывает его слова.

В открытой двери кабинета в конце прохода я замечаю Кейсона. Он стоит у стола, опираясь одной рукой о край, словно без этого не удержится на ногах. Волосы слегка растрепаны, рубашка немного выбилась из брюк. Ровно настолько, чтобы это бросалось в глаза. Он выглядит... неважно.

Не с похмелья. Просто чем-то встревожен.

Я смотрю на Руби.

— Побудешь минутку с дедом? Мне нужно поговорить с дядей Кейсом.

Ее лицо тут же озаряется.

— С дядей Кейсом?

— Ага. Он мой хороший друг, живет здесь и работает на деда. Я только поздороваюсь и сразу вернусь.

Она смотрит на папу и улыбается.

Папа ухмыляется.

— Хочешь угостить его яблоком?

Она кивает, и он ведет ее к ведру с яблоками.

Я иду по проходу, сапоги тихо шаркают по земле. Кейсон слышит мои шаги и поднимает голову, моргая так, будто его резко выдернули из собственных мыслей.

— Доброе утро, — говорю я. — Выглядишь паршиво.

Он со смешком выдыхает и проводит ладонью по лицу.

— И тебе доброе утро.

Я прислоняюсь к дверному косяку.

— Чем ты занимался вчера после того, как бросил меня на ранчо «Уайлдхейвен Шторм»?

Он слегка морщится.

— Я тебя не бросал.

— Ну да.

— Я вернулся к машине, а тебя уже не было.

Несколько секунд я внимательно его разглядываю.

— Ты вчера выпил всего две кружки пива. Почему выглядишь не лучше меня? Мэтти тебя так вымотала?

— Нет, — отвечает он.

Уголок его рта дергается, но глаза остаются серьезными.

— Мэтти плохо себя чувствовала. Я задержался дольше, чем собирался. Прости.

Я фыркаю.

— Да, я так и понял. Как только она отправила нас в аптеку, стало ясно, что быстро ты оттуда не выберешься.

Он хмурится.

— Ей и правда было довольно плохо, — говорит он, зевая. — Я удивился, когда вернулся к машине, а тебя там не оказалось. Подумал, ты пошел отлить, и прождал минут двадцать. Потом решил, что ты мог отправиться пешком в сторону «Айронхорса». Дважды проехал по дороге, но тебя не увидел.

— Нет, — беззаботно отвечаю я. — Так далеко не добрался.

Он резко смотрит на меня.

— Куда ты делся?

Я пожимаю плечами.

— Наверное, отошел отлить, как ты и сказал... и забрел в конюшню.

— В конюшню? — переспрашивает он.

Я киваю.

— Вырубился на сене. А проснулся от ледяного душа, который Шелби Шторм устроила мне из шланга.

Несколько секунд он смотрит на меня, а потом не выдерживает. Начинает громко и безудержно смеяться.

— Вот черт, — произносит он, качая головой. — Да, у меня сложилось впечатление, что ты не самый любимый человек Шелби.

— У меня тоже. Вот только не понимаю почему, — говорю я. — Раньше мы не были близки, но не помню, чтобы делал что-то, способное ее так разозлить. Мы много лет не разговаривали. Понятия не имею, в чем ее проблема.

Кейсон перестает улыбаться и прислоняется к столу.