За то, что хоть на секунду поверила, будто он изменился.

Я облажался.

Иначе не скажешь. Нет такой красивой версии, в которой я выглядел бы меньшим мудаком. Я облажался. Все просто.

Это случилось в тот вечер, когда я рассказал Руби о ее маме.

Я не планировал этого. Не сидел и не думал: сегодня я разобью своему ребенку сердце. Просто дальше тянуть было нельзя. Бывают моменты, когда защитить любимого человека можно лишь правдой.

Я усадил ее на диван. Маленькое личико тревожно сморщилось, потому что весь день она чувствовала неладное. Мы с ее бабушкой и дедушкой окружили ее чрезмерной заботой, и это заставило ее насторожиться.

И я сказал, что теперь ее мама с Иисусом. Что она не вернется. Что она ушла не потому, что не любила Руби. Просто иногда людей забирают у нас слишком рано, и никто в этом не виноват.

Лицо Руби исказилось так, что этот образ будет преследовать меня до конца жизни.

Она часами рыдала у меня на руках. Не тихо. Не всхлипывала. Она кричала от боли, как кричат, когда сердце разлетается на осколки. Все спрашивала, почему мама не может вернуться. Можно ли ей позвонить. Можно ли навестить ее на небесах.

А я снова и снова повторял одну и ту же ужасную правду.

Я обнимал ее, качал и старался быть чем-то прочным, за что она могла держаться, когда весь ее мир перевернулся.

Я должен был стать ее скалой. Ее якорем. Не имел права развалиться сам.

И посреди всего этого… я забыл.

Забыл о Шелби.

Не посмотрел на телефон. Не подумал о времени. Ни о чем не думал, кроме рыданий дочери и ее маленьких пальчиков, вцепившихся в мою рубашку. Будто она боялась, что я тоже исчезну.

Когда она наконец уснула у меня на груди, красная, вся в слезах, казалось, за один вечер я сразился с драконом и прожил целую жизнь.

Лишь на следующий день Кейсон спросил, говорил ли я с Шелби.

— Зачем? — рассеянно спросил я, наливая кофе.

— Она вчера мне написала, — ответил он. — Решила, что с тобой что-то случилось. Сказала, ты не пришел.

Осознание ударило под дых.

Блядь.

Я схватил телефон. Увидел непрочитанные сообщения. Пропущенный звонок.

Я не просто забыл о свидании.

Я снова полностью исчез из ее жизни.

Я попытался ей написать.

Я: Мне так жаль. Кое-что случилось с Руби. Я все объясню.

Не доставлено.

Попробовал еще раз.

Не доставлено.

Позвонил.

Сразу включилась голосовая почта.

Она меня заблокировала.

И, честно говоря, я ее не винил.

Учитывая наше прошлое, уже то, что она согласилась пойти со мной, было чудом. Я знал, что сделал с ней. Знал, сколько раз ее подвел. Так что да, возможно, блокировать меня было немного драматично. Но она имела полное право защищаться от меня.

Поэтому я решил дать ей время.

Пока что.

Потому что если она думала, будто между нами все закончилось, даже не успев начаться, ее ждал сюрприз.

Следующая неделя стала одной из самых тяжелых в моей жизни.

Руби была растеряна, напугана и горевала так, как сама еще не могла понять. Я не водил ее в детский сад. Мы пропускали занятия по гонкам вокруг бочек. Я оставался с ней, снова и снова отвечал на одни и те же вопросы. Обнимал, когда она плакала. Позволял спать в моей постели, если она просыпалась среди ночи в слезах.

Я бы снова поступил так же.

Но все равно ненавидел себя за то, что причинил боль Шелби.

Когда Руби начинает понемногу приходить в себя, приближается День благодарения. А вместе с ним — встреча, которой я одновременно боялся и ждал.

Шайенн Бриггс.

Младшая сестра Кэнди.

Частный сыщик моего отца разыскал ее во Флориде. После смерти родителей она поселилась у семьи своей лучшей подруги. Они переехали, и Шайенн уехала вместе с ними. Теперь она выступает в группе поддержки Университета Майами, изучает журналистику и живет жизнью, которой Кэнди наверняка порадовалась бы.

Узнав, что у нее есть племянница, Шайенн не колебалась. Сразу купила билет в Вайоминг, чтобы познакомиться с Руби на День благодарения.

Руби в восторге. Узнать, что у ее матери была сестра и теперь у нее есть тетя, оказалось очень важно. Ей нужна эта связь, даже если она еще слишком мала, чтобы это осознать.

Сегодня мы с Шайенн собираемся вместе забрать Руби из детского сада и устроить ей сюрприз.

И вот я сижу в «Пироге прерий» и смотрю на дверь, как нервный подросток, ожидающий свидания вслепую.

Я замечаю ее в ту же секунду, когда она входит.

Она похожа на Кэнди. Не точь-в-точь, но достаточно, чтобы в груди болезненно сжалось. Те же волосы. Та же улыбка. Только… ярче. Жизнь еще не успела ее измотать.

Я встаю, когда она подходит.

— Уэйлон? — неуверенно спрашивает она.

— Это я. А ты, должно быть, Шайенн.

Мы пожимаем друг другу руки, садимся в кабинку и заказываем обед. Она рассказывает об учебе, группе поддержки, друзьях и парне, который играет в футбол за университетскую команду «Майами Харрикейнз». Она яркая, смешная и полная жизни.

Все то, чем могла бы стать Кэнди.

— Значит, вы с моей сестрой?.. — спрашивает она, дуя на кусок пиццы «Маргарита».

— Мы работали вместе. Наверное, можно сказать, дружили.

Она приподнимает бровь.

— Работали вместе?

— Да. Она танцевала в клубе, где работал я. Мы хорошо ладили.

— А, — произносит она. — Наверное, это логично. В смысле танцы. Фрейя танцевала всю жизнь.

— Правда?

Она кивает, проглотив кусок.

— Ну, не такими танцами. Джаз, чечетка, балет. Она это обожала.

— Надо же. Это… — Слова застревают у меня на языке.

— Она еще была чирлидершей. Как я. Только лучше. Должна была выступать за «Хузиерс».

— Что случилось? — задаю я вопрос, ответ на который отчаянно хочу узнать.

Она пожимает плечами.

— Летом перед отъездом в Блумингтон она познакомилась с парнем. Он был крутым. Этаким бунтарем.

Она берет еще один кусок.

— Родители его ненавидели. Считали, что он слишком взрослый для нее. Но Фрейя влюбилась быстро и без оглядки. Якобы его ждала работа в Калифорнии, и он уговорил ее поехать с ним. Мама с папой пришли в ярость. Сказали, что если она уедет, то больше никогда не сможет вернуться домой.

— Жестоко.

— Да. Не думаю, что они говорили серьезно. После ее отъезда мама плакала несколько недель.

— И она больше с вами не связывалась?

— Насколько я знаю, нет. Кажется, папа пытался найти ее, когда умерла наша бабушка, но ничего не вышло. Со временем мы просто смирились.

— С чем?

— С тем, что ее нет, — отвечает она, и я слышу скрытую за словами печаль.

— Что ж, — говорю я после короткой паузы, — я знаю одну маленькую девочку, которая не может дождаться встречи с тобой.

Ее лицо озаряется.

— Я тоже. Думала, что осталась в этом мире совсем одна, без семьи. А теперь я тетя.

— Мне очень жаль, что случилось с твоими родителями и Фрейей, — говорю я.

Ее глаза наполняются слезами, но она сдерживается.

— Мне тоже.

Мы доедаем пиццу, заказываем еще по стакану газировки, потом расплачиваемся и выходим на улицу. Я легко кладу ладонь ей на спину, направляя к своему пикапу.

И мы сталкиваемся с Чарли и Шелби, которые как раз выходят из старого пикапа Кейба.

Как только я вижу Шелби, в груди начинает ныть. Мне хочется тут же выложить ей все, но выражение ее лица останавливает меня. Я замечаю, как ее ошеломленный взгляд перескакивает с меня на мою руку на спине Шайенн.

Черт.

— Шторми, — едва слышно произношу я. — Я… это…

Я даже не успеваю закончить, прежде чем она качает головой и проходит мимо. В воздухе остается запах жасмина. Она не оборачивается, зато Чарли смотрит на меня.

Если бы взглядом можно было убить, я бы уже валялся посреди Мейн-стрит.