На пастбищах небо уже выглядит иначе. Синева стала резче. Воздух кусается. Приближение зимы ощущается так же ясно, как надвигающаяся буря.

Мы скачем догонять остальных. Копыта глухо бьют по промерзшей земле. Вскоре впереди появляется стадо — медленно движущаяся масса коричневых и черных тел. Мы расходимся веером и гоним скот долгим путем на юг, к низине и более надежному укрытию.

Тяжелая, честная работа. Обычно она помогает мне прочистить голову.

Но не сегодня.

Стоит замедлиться, и мысли тут же возвращаются к Шелби. К тому, как она выглядела утром, свернувшись калачиком в моей постели. К тому, как ощущалась в моих объятиях прошлой ночью.

Я качаю головой, посылаю Блэкджека вперед и сосредотачиваюсь на работе.

Весь день мы сооружаем ветрозащитные ограждения из старых секций забора и тюков сена. На тракторе развозим дополнительные корма. За заслонами укладываем толстый слой соломы и кукурузных стеблей, чтобы у скота был хоть какой-то шанс пережить снегопад.

К середине дня плечи горят, а ладони стерты. К закату я почти не чувствую пальцев на ногах.

Мы не останавливаемся еще долго после того, как солнце скрывается за горами Титон, а холод становится беспощадным. Когда наконец возвращаемся, я полностью выжат.

Я отвожу Блэкджека в стойло, вытираю его и наполняю ведра кормом и водой.

Потом еду за своей девочкой.

Увидев меня, Руби слетает с крыльца. Волосы подпрыгивают, а улыбка сияет так ярко, что может осветить всю ночь.

— Папочка!

Я подхватываю ее на руки, не обращая внимания на протест мышц.

— Привет, малышка.

— Нана приготовила жареную курицу! — сообщает она так, будто это лучшая новость на свете.

— Мою любимую.

— И мою!

Когда мы входим, на маминой кухне пахнет раем. Ужин уже стоит на столе, а блюда накрыты, чтобы не остыли.

Мама целует меня в щеку.

— Ты выглядишь измученным.

Она садится напротив меня, а папа занимает место напротив Руби.

За курицей с картофельным пюре мама рассказывает, сколько денег собрала ее женская группа на осенней ярмарке. Руби добавляет подробнейший отчет о количестве добытых сладостей. А еще сообщает, что папа уговорил одного из устроителей игр отдать ей огромную плюшевую русалку.

— Мы с твоим отцом проверили все ее конфеты, — говорит мама. — Убедились, что упаковки целые и все безопасно. Потом разделили сладости на десять маленьких пакетиков, чтобы она не объелась.

Руби надувает губы.

— Я бы не объелась.

— Что я тебе сказала? — спокойно спрашивает мама.

— Если не съедать все сразу, конфет хватит надолго.

Мы обсуждаем расписание на ближайшие пару недель. В День ветеранов детский сад Руби не работает.

— Я могу оставить ее у себя, — говорит мама. — Без проблем.

— Спасибо. Это очень поможет.

— И могу отвезти ее на занятия по баррел-рейсингу, если понадобится.

Занятия.

Шелби.

От одного упоминания у меня сжимается грудь.

— Спасибо, — выдавливаю я. — Постараюсь освобождаться к их началу.

Мы заканчиваем ужин, и я помогаю маме убрать со стола. Потом мы прощаемся, и я усаживаю Руби в пикап, чтобы доехать до нашего дома.

Всю дорогу она без умолку рассказывает о садике. Одна девочка подставила ее, и Руби попала в неприятности за разговоры во время тихого часа.

Дома я купаю ее, сушу волосы феном и помогаю надеть пижаму. Мы устраиваемся на ее кровати, и я читаю любимую книжку, изображая всех героев, хотя сам едва держу глаза открытыми.

Когда она наконец засыпает, я укрываю ее, убираю волосы со лба и стою рядом чуть дольше, чем нужно.

Потом сажусь на край своей кровати и достаю телефон.

Я долго смотрю на имя Шелби.

Наконец я начинаю печатать.

Я: Весь день думал о тебе.

Три маленькие точки появляются и исчезают несколько раз. В ожидании ответа я сбрасываю ботинки и стягиваю грязные джинсы.

Шторми: А я о тебе ни разу не вспомнила.

Я тихо посмеиваюсь.

Я: Врушка.

Шторми: День хорошо прошел?

Я: Ага. Долго и тяжело. Прямо как со мной.

Точки снова появляются и исчезают. Я так и представляю, как румянец ползет по ее шее.

Шторми: Самомнения тебе не занимать.

Я: Насколько я помню, вчера это ты была заполнена мной.

Шторми: О. Боже. Мой. Спокойной ночи, самовлюбленный придурок.

Я: Сладких снов, ковбойша.

День выдался хорошим.

Из тех, что оседают внутри и придают всему ощущение устойчивости. Даже несмотря на привычный хаос ранчо и жизнь в семье Шторм.

Новые работники, которых наняла Мэтти, действительно хороши. Прямо-таки чертовски хороши, что само по себе почти чудо. Они работают с толком, слушают и не ведут себя так, будто тяжелый труд вызывает у них аллергию. Теперь, когда они полностью освоились, нагрузка наконец немного снизилась. Мы с Чарли больше не чувствуем, будто постоянно бежим в гору.

И это настоящее благословение, потому что Мэтти… совсем нехорошо.

Ее утренняя тошнота решила перевыполнить план. Будто после признания она наконец получила разрешение развернуться в полную силу. Утром, днем, вечером — Мэтти плохо круглые сутки. Она бледная, ее постоянно мутит, но она упорно делает вид, что все нормально. Не понимаю, как мы не догадались раньше. Она так хорошо это скрывала и всегда заставляла себя идти дальше.

Вчера вечером она пригласила Кейсона на ужин, и вместе они сообщили новость бабушке, дедушке и папе. Было много слез. Дедушка расплакался и сразу заявил, что хочет правнука. Папа замолчал, как всегда бывает, когда его переполняют эмоции. Потом обнял Мэтти так крепко, что она пискнула.

А бабушка? Бабушка лишь кивнула, словно давно все знала.

Разумеется, так и было.

— Она уже несколько недель ведет себя как беременная, — сказала бабушка. — Я просто ждала, когда она сама это подтвердит.

Еще она уверяет, что хуже всего первые десять недель. А во втором триместре становится гораздо легче. Мэтти молится, чтобы это оказалось правдой.

Сегодня днем Харли уехала обратно в университет. Она делает это уже не первый год, но каждый раз почему-то становится все тяжелее. Я стояла на крыльце и махала ей, пока машина не скрылась за поворотом. В груди ныло.

Пусть май и ее выпускной наступят поскорее.

А сейчас я стою у края арены, опираясь на ограду, и наблюдаю, как Уэйлон ведет Руби вокруг бочек. Лучи послеполуденного солнца окрашивают пыль в золото. Шерсть Хани блестит, как начищенная медь, пока пони слушается маленьких осторожных рук Руби.

— Не забывай оставлять карман, Руби, — кричу я. — Не направляй Хани прямо на бочку. Работай ногой, как мы тренировались, и веди ее вокруг.

Руби кивает так усердно, что шлем чуть не съезжает набок.

— Хорошо!

— Вот так. Молодец. Теперь смотри на следующую бочку и на выходе из поворота направляй руками, как рулем. Мягкая буква «Г». Не тяни назад.

Она закусывает губу, сосредоточившись, и в точности выполняет указания. Хани прекрасно ее слушается, сгибается и уверенно выходит из поворота, словно опытная чемпионка.

Сердце переполняется той глупой, опасной радостью, которая охватывает меня, когда у ученицы и ее лошади наконец все складывается.

Уэйлон наблюдает за ней, и на его лице ясно читается гордость. Я снова думаю о том, как сильно он любит эту девочку.

Когда Руби заканчивает очередной заезд, я подхожу и провожу ее по нескольким кругам. Затем мы тренируем прямые линии и начинаем шагом охлаждать Хани.

Уэйлон ждет у ограды. И тут я замечаю, что следующая ученица Чарли, Лейни, стоит подозрительно близко к нему.

Слишком близко.

Проходя мимо, я делаю вид, что не прислушиваюсь, но их голоса доносятся до меня.

— Ноа — мой племянник, — говорит Лейни. — Нужно как-нибудь устроить им с Руби совместную игру.

— Да, конечно, — отвечает Уэйлон. — Звучит неплохо.