— Ложная надежда — лишь другой вид душевной боли. Руби выросла бы, гадая, почему мать не любила ее настолько, чтобы вернуться. А теперь она хотя бы сможет поставить точку.

Я качаю головой.

— Ей нужна надежда.

— Ей нужен только отец! — кричит он.

Во мне закипает ярость.

— А ты откуда знаешь, старик? Ты не был рядом, когда был нужен мне. Тебя больше волновали гребаные коровы на пастбище, чем собственный сын. С какой стати мне слушать тебя, когда ты рассуждаешь о том, что нужно моей дочери?

— Ты прав, сынок. Тогда я был чертовски разбит. Я не знал, как помочь тебе и твоей матери пережить горе, когда сам в нем тонул. Поэтому ушел с головой в работу, — признается он.

— А меня оставил собирать осколки.

Он кивает.

— Да.

— Я был всего лишь ребенком.

— Я знаю. И мне жаль.

— Жаль? Тебе жаль? Твое сожаление не вернет мне детство. Не изменит того, что я начал пить, чтобы заглушить боль. Что последние восемь лет потратил, убегая от тебя. От твоих удушающих ожиданий. Хочешь знать, почему я уехал? Потому что меньше всего на свете я хотел, блядь, работать с тобой. Я бы лучше жил на улице чужой милостью.

Он подходит ко мне и вместо спора обнимает. Сбивает с моей головы шляпу и прижимает меня к себе. Крепко обнимает. И я ломаюсь. Начинаю рыдать, как восьмилетний мальчишка.

— Я не защитил ее. Так же, как не защитил Крисси.

— Ты не мог предотвратить случившееся с ней, как не мог спасти сестру. Ты был маленьким мальчиком, Уэйлон. Ты не мог остановить машину.

— Я был ее старшим братом. Должен был за ней следить.

Он вздыхает.

— А я был ее отцом. Моя главная обязанность заключалась в том, чтобы защищать вас обоих. Иногда случается ужасное, и мы ничего не можем с этим поделать, сынок.

— Ты злился на меня. Винил меня.

Он качает головой.

— Нет. Я винил себя. Злился на себя и срывался на всех. На весь гребаный мир. А ты просто попал под удар. Мне так жаль, Уэйлон. Ты не был виноват. И смерть Фрейи тоже не твоя вина.

Я стою здесь, здоровенный взрослый мужик, и плачу у отца на груди.

— Все будет хорошо.

— Нет. По-моему, я для этого не создан. Она заслуживает лучшего отца.

— Все в порядке, сынок. Ты отец всего сколько, двенадцать недель? Я отец уже двадцать пять лет и только и делаю, что ошибаюсь. Этому учатся постепенно. Просто стараешься изо всех сил. Работаешь. Кормишь семью и обеспечиваешь ей крышу над головой. Защищаешь детей. Учишь отличать хорошее от плохого. Любишь всем сердцем. И понимаешь, когда пора отпустить их и отойти в сторону. А потом осознаешь, что половину из этого провалил. Тогда остается простить себя и молиться, чтобы однажды они тоже тебя простили.

Кейсон судорожно выдыхает.

— Блядь.

Папа опускает руки, и мы оба поворачиваемся к нему.

— Теперь мне страшно становиться отцом.

— Наверное, тебе не стоило присутствовать на этом разговоре, — заявляет папа.

— Еще бы, — бормочу я.

Я все еще злюсь на несправедливость происходящего. Но, глядя на отца, чувствую, как с плеч спадает тяжесть. Впервые за долгое время я по-настоящему его вижу. Мне жаль всех лет, которые мы провели в страданиях. Но еще сильнее я боюсь, что моей девочке придется пережить то же самое.

Я не могу этого допустить.

Я отменяю последний урок на сегодня, объяснив клиентке, что возникла накладка в расписании. Договариваемся продолжить на следующей неделе. Это ложь, но простая, и она ничего не спрашивает. Мне даже не стыдно. Я просто… вся на нервах. Волнуюсь. Со мной такое бывает нечасто.

Я рано возвращаюсь в дом и не спеша принимаю душ. Дважды мою голову шампунем, потому что знаю: ему нравится запах жасмина. Брею ноги. Даже пользуюсь хорошим кондиционером. Стою под струями дольше, чем нужно, позволяя воде стекать по плечам, пока мысли мечутся в голове.

Он сказал, в семь.

Я выхожу, оборачиваюсь полотенцем и какое-то нелепое мгновение просто стою перед зеркалом, глядя на свое отражение.

Я идиотка.

Вскоре Чарли стучит в мою дверь. В руке у нее уже плойка.

— Готова?

— Нет.

Она выразительно смотрит на меня.

Я вздыхаю.

— Ладно.

Она входит и принимается за дело. Разделяет волосы на пряди и укладывает их мягкими волнами, спадающими мне на плечи. Об Уэйлоне мы не говорим. По крайней мере, почти. Обсуждаем последнее занятие Руби, тошноту Мэтти и сообщение Харли, которая спросила нас обеих, скучаем ли мы по ней.

Закончив, Чарли поворачивает меня к зеркалу. Волосы выглядят мягкими и блестящими.

— Ты охренительно горячая, — говорит она.

Я сглатываю.

— Спасибо.

— Повеселись сегодня. И делай все, что сделала бы я.

— По-моему, обычно говорят не так.

Я слышу ее смех, когда она спускается по лестнице.

Наступает семь часов.

И проходит.

Через пять минут я убеждаю себя, что он задерживается. Это ранчо. Всякое случается. Лошади теряют подковы. Коровы сбегают. Ограды ломаются.

В семь пятнадцать я начинаю проверять телефон.

В семь тридцать чувствую себя дурой.

В семь сорок пять злюсь.

В восемь наконец пишу ему.

Я: Привет. Ты в порядке?

Ответа нет.

Я звоню. После двух гудков включается голосовая почта.

— Ну конечно, — бормочу я.

К половине девятого сквозь злость начинает пробиваться тревога. Уэйлон не бывает безответственным, когда дело касается Руби. И работой не пренебрегает. Раз сказал, что приедет, значит, что-то случилось.

Я пишу Кейсону.

Я: С Уэйлоном все в порядке?

Он отвечает почти сразу.

Кейс: Да. А что?

Я смотрю на экран, чувствуя, как сердце падает.

Я: У нас были планы. Он не пришел. Просто хотела убедиться, что его не затоптало стадом или что-нибудь в этом духе.

В конце добавляю смеющийся смайлик, чтобы не выглядеть жалкой.

Возникает пауза.

Кейс: Нет. О нашествии коров ничего не слышал.

И все.

Никаких объяснений. Никаких извинений от его имени. Просто подтверждение, что я больше часа просидела здесь как идиотка без всякой причины.

К девяти я уже даже не злюсь. Просто ставлю на этом точку.

Я блокирую его номер.

Мелочно и импульсивно, но мне плевать. Я не хочу видеть его имя на экране. Не хочу слушать оправдания. Не хочу снова давать ему возможность причинить мне боль.

Переодеваюсь в пижаму, забираюсь в постель и смотрю в потолок.

В дверь тихо стучат.

— Шелби? — Это бабушка.

— Да?

Она входит с тарелкой, накрытой фольгой.

— Я подумала, ты могла проголодаться.

— Я не голодна, — по привычке отвечаю я.

Она все равно ставит тарелку на тумбочку.

— Сделай вид ради меня.

Она долго смотрит на меня. Взгляд одновременно добрый и проницательный.

— Ты в порядке?

Я заставляю себя улыбнуться.

— Да.

Это ложь, и она знает.

Бабушка садится на край кровати.

— Мне скорее неловко, чем больно. Уэйлон есть Уэйлон. Уж я-то лучше всех знаю, что на него нельзя положиться.

— Не знаю. Мужчина, которого я увидела, совсем не похож на того мальчишку, каким был раньше, — говорит она. — Может, у него была веская причина.

— Может. Но он мог позвонить. Написать. Подать дымовой сигнал. Однако не сделал ничего. И это говорит мне все, что нужно знать.

Она похлопывает меня по ноге.

— Справедливо.

Когда она уходит, я остаюсь в тишине. Тяжесть этого вечера давит на плечи.

Меня бросили.

Меня бросил гребаный Уэйлон Ладлоу.

Даже от одной мысли челюсть сжимается так сильно, что начинают ныть зубы. Я должна была понимать. Я и понимала. Вот что больнее всего. Не то, что он не пришел, а то, что я позволила себе поверить, будто он придет.

Я не плачу.

Мне не грустно…

Я, блядь, в ярости.

На него.

И еще сильнее — на себя.