Он пожимает плечами.

— Ваши ученики меня не волнуют. Моя задача — руководить бригадой и закончить работу.

— Закончить ее правильно, — резко поправляю я.

Он качает головой.

— Мы уже сделали дренаж и уложили основание. А Брайс хочет, чтобы арена для быков заработала первой.

— Отлично. Но вам все равно придется ее перенести.

— Мы не можем просто взять ее и переставить, как фигуру на шахматной доске.

— Тогда начинайте заново.

— Если мы это сделаем, — говорит он, повышая голос, — то отстанем от графика на целый месяц.

— Лучше бы этого не случилось.

Он прищуривается.

— Мне нужно поговорить с Брайсом.

— Брайс сейчас сидит на быке в Орегоне, — сладко отвечаю я. — Поэтому придется иметь дело со мной.

Он шумно выдыхает и наклоняется ближе, понижая голос, будто от этого его слова станут менее оскорбительными.

— Послушай, милая…

— Мисс Шторм.

Он моргает.

— Что?

— Можете обращаться ко мне «мисс Шторм».

На его лице что-то мелькает. Раздражение, расчет или понимание, что я не отступлю.

Он разочарованно выдыхает.

— Послушайте, мисс Шторм. Перенос сейчас задержит нас минимум на три недели и втрое увеличит расходы.

— Нет, не увеличит. Потому что это вы облажались. У нас есть договор, и я ожидаю, что вы выполните работу в пределах указанного бюджета и срока.

Он бормочет себе под нос:

— Гребаные женщины.

Но я все равно слышу.

Моя спина мгновенно выпрямляется.

Он снова смотрит на меня и резко произносит:

— Так это не работает. Я работаю на «Коннор Констракшн», а не на «Уайлдхейвен Шторм». И выполняю распоряжения своего начальника, а не ваши.

— Будет работать именно так, — отвечаю я. — И знаете почему?

Я разворачиваюсь и указываю через пастбище на крыльцо дома.

Там стоят Мэтти и бабушка Эвелин. Руки скрещены, спины прямые, взгляды прикованы к нам. Даже с такого расстояния я чувствую, как обостряется внимание Мэтти.

— Она управляющая этого ранчо и деловой партнер Брайса. А еще она помолвлена с Кейсоном Гэллоуэем, который управляет ранчо «Айронхорс».

Его кадык дергается.

— И, если мне не изменяет память, — продолжаю я, — в следующем месяце «Коннор Констракшн» должна начать многомиллионное расширение «Айронхорса». Верно?

На его лбу выступает пот. Он открывает рот, потом закрывает.

— Да, мэм.

— Будет очень жаль, — спокойно говорю я, — если нам придется сообщить им, насколько некомпетентно и неуважительно ведет себя ваша компания. Сомневаюсь, что ваш начальник обрадуется звонку от Холланда Ладлоу.

Холланд Ладлоу — миллиардер и владелец соседнего скотоводческого ранчо «Айронхорс». В прошлом году мы продали им четыреста гектаров земли, потому что Холланд решил заняться разведением чистокровных скаковых лошадей.

Между нами повисает тишина. Ее нарушают лишь далекое ржание лошадей и ровный гул работающей техники.

Наконец он коротко кивает.

— Я сделаю несколько звонков.

— Вот и сделайте. А пока остановите работу.

Он резко подает знак бригаде. Отбойный молоток замолкает. Бетономешалка прекращает вращаться.

Я разворачиваюсь и ухожу, прежде чем он успевает что-то добавить. Сердце по-прежнему колотится, а руки слегка дрожат от остаточного всплеска адреналина.

Когда я возвращаюсь к круглому манежу, Сильвия смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Они закончили? — спрашивает она.

— Пока да. Ты отлично справилась, когда он испугался. Я тобой горжусь.

Она улыбается, и напряжение покидает ее плечи.

— Спасибо.

Я опираюсь на ограду и смотрю, как она ведет мерина шагом. Мой взгляд снова скользит к дому.

Мэтти слегка поднимает руку в знак одобрения. Бабушка кивает.

Я невольно улыбаюсь.

Пусть заливают бетон где угодно, пока помнят, на чьей земле стоят. Это земля Штормов. А если имеешь дело с землей Штормов, придется иметь дело и с женщинами Шторм.

Я поднимаюсь на последнюю ступень крыльца медленнее, чем нужно. Будто, растянув этот момент, смогу контролировать то, что случится дальше.

Я уехал с ранчо сразу после школы. Почти восемь лет назад. С тех пор возвращался ровно трижды. Первые два раза почти все время был пьян. Последний раз приезжал в прошлом году на неожиданную помолвку Кейсoна и Мейтленд Шторм.

Мы с Кейсоном росли вместе. Наши отцы были близкими друзьями. Почти каждое лето мы проводили вдвоем. После окончания учебы его отец привозил его с их фермы в Джексон-Хоуле в домик в горах Титон неподалеку от Уайлдхейвена, а я увязывался следом. Мы ходили по горам, рыбачили и просто проводили время вместе. Те недели остались одними из самых теплых воспоминаний моего детства. Кейсон уехал учиться в Техас и остался на юге до смерти отца. Потом вернулся домой и стал управляющим семейного ранчо «Айронхорс».

Когда я уезжал, никакого плана у меня не было. Я лишь знал, что должен оставить это место и груз ожиданий Холланда Ладлоу далеко позади. Первый год я колесил по соревнованиям родео. Переезжал из города в город, ловил бычков арканом и жил на жалкие призовые. А еще заливал себя дешевым пойлом и дешевыми женщинами. В конце концов я осел в Лас-Вегасе — месте, куда такие мужчины, как я, едут, чтобы потеряться. Перепробовал все работы, какие только мог предложить этот город: был стриптизером, крупье за столом для блэкджека и вышибалой в ночном клубе. Но поток дешевого алкоголя и женщин от этого не иссяк. Наоборот, только усилился, когда я начал искать способы посерьезнее, чтобы заглушить ненависть к себе. Черт, шесть из последних восьми лет остались лишь мутной чередой вечеринок, драк, выселений и ночей в камере. Все благодаря тому, что я пристрастился к запретному коктейлю Города грехов: наркотикам, алкоголю и сексу.

За огромными белыми колоннами возвышается дом. Три этажа колониального великолепия с белой отделкой, черные ставни вокруг высоких панорамных окон и крыльцо, на котором во время барбекю поместилась бы половина города. Дом, в котором я вырос. Дом, из которого сбежал. Дом, в который поклялся никогда не возвращаться.

Но вот я здесь.

Ладошка Руби теряется в моей руке. Ее пальчики маленькие, но сильные и сжимают меня, словно тиски. Она молчит. Слишком тихо для четырехлетней девочки, которая обычно без умолку болтает о лошадях, облаках в форме зайчиков и о том, сколько кур, по ее мнению, живет на ранчо. Длинные светлые волосы мягкими волнами спускаются по спине, сбоку аккуратно приколот коричневый бант.

За последние несколько месяцев я наловчился завязывать банты.

Она смотрит на дом, потом на меня.

Нижняя губа дрожит, а затем исчезает между зубами.

— А если я им не понравлюсь? — шепчет она.

Вопрос бьет меня прямо в грудь.

Я останавливаюсь. Просто замираю посреди крыльца, и старые доски скрипят под нашими сапогами. Ее коричневые ковбойские сапожки совсем новые. Я купил их, чтобы она почувствовала себя частью чего-то настоящего. Сейчас ее ноги стоят плотно вместе, будто она готовится принять удар.

Я приседаю перед ней, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Эй, — тихо говорю я, стараясь удержать голос ровным, хотя внутри все дрожит. — Посмотри на меня, Рубс.

Она поднимает глаза. Большие, голубые, полные вопросов.

— Они тебя полюбят, — говорю я. — Обещаю.

Она хмурит брови.

— Откуда ты знаешь?

Потому что ты моя.

Потому что любой, у кого есть сердце, увидит ее и тут же влюбится. Как я, когда впервые взглянул на нее.

— Потому что тебя очень трудно не любить, — отвечаю я и ласково касаюсь пальцем ее носа.

Она еще крепче сжимает мою руку, будто рассчитывает, что я защищу ее от всего, что ждет за этими дверьми. Потом кивает. Едва заметно, но храбрость в этом движении чуть не ставит меня на колени.

Она опускает взгляд на одежду, разглаживает белый свитер с бантиками на рукавах, затем одергивает черно-коричневую клетчатую юбку.