Он смотрит на нее.

— Благослови тебя бог.

Ее взгляд теплеет. Она сжимает его плечо и уходит.

Папа указывает на меня вилкой.

— Ни слова.

Я смеюсь.

— Твой секрет в безопасности.

Я смотрю на стойку. Имма Джин наблюдает за ним с понимающей улыбкой.

— Все твои секреты, — тихо добавляю я и ухмыляюсь.

У него краснеют уши.

— Ты же понимаешь, что вполне можешь, например, пригласить кого-нибудь на свидание? — спрашиваю я.

— Я для этого уже староват.

— Ничего подобного. Нельзя быть слишком старым для приятной компании, папа. Посмотри на бабушку с дедушкой. Я до сих пор застаю их целующимися на кухне.

Он усмехается, а потом его взгляд скользит к Имме Джин.

— Когда умерла ваша мама, я не понимал, как жить дальше. И не хотел. Ее смерть застала меня врасплох. Сердце было разбито. Я старался сосредоточиться на вас, девочки, и справлялся не слишком хорошо. Я просто поставил жизнь на паузу.

— Прошло много лет.

Он качает головой и снова смотрит на меня.

— Я не жалею ни об одной минуте, потраченной на заботу о вас четверых. Вы были для меня важнее всего.

Я накрываю его руку своей.

— Я знаю. Но, папа, мы уже выросли. Думаю, пора снять жизнь с паузы и снова нажать «воспроизведение».

— Возможно.

Я принимаюсь за липкие булочки с глазурью, а он меняет тему. Мы говорим о ранчо, новых лошадях, школе родео и планах, которые развиваются быстрее, чем кто-либо ожидал. Когда папа говорит об этом, его глаза сияют.

— Дела наконец пошли на лад, — произносит он. — Приятное чувство.

— Рад открытию академии? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Еще как. Это пойдет на пользу всем. И потому я тут подумал…

Он не заканчивает, поэтому я отрываюсь от тарелки и приподнимаю бровь.

— О чем?

— Не хочешь снова выступать? — мягко спрашивает он.

Я отпиваю кофе, обдумывая вопрос.

— Не знаю.

Он ждет.

— В прошлом году было потрясающе, — признаюсь я. — Снова выступать вместе с Джупитером. Выиграть призовые. Доказать, что я еще могу. Это напомнило мне, кем я была.

— Была?

Я киваю.

— Кем была раньше.

— И?

— Не уверена, что снова хочу жить в трейлере.

Он мягко улыбается.

— И это тоже нормально.

— Я люблю родео, — говорю я. — Но обучение… Помогать девочкам обрести уверенность в мире родео, где всем заправляют мужчины… Не знаю. Это кажется правильным.

Его улыбка становится шире.

— Брайс будет рад это услышать.

У меня сжимается грудь.

— Думаешь?

— Знаю. Он надеялся, что ты останешься. Хотел, чтобы ты руководила подготовкой девушек в женских дисциплинах. Но Мэтти сказала ему, что, если ты захочешь снова выступать, она поддержит тебя на сто процентов.

Я часто моргаю, внезапно растрогавшись.

Но прежде чем успеваю ответить, над дверью снова звякает колокольчик.

Я оборачиваюсь. В кафе входит Уэйлон, держа за руку маленькую светловолосую девочку с хвостиками и огромными голубыми глазами.

Имма Джин взвизгивает:

— Да это же мой любимый Ладлоу!

Она бросается к нему и успевает обнять прежде, чем он реагирует.

— А это, должно быть, мисс Руби. Присцилла уже все рассказала мне о своей маленькой внучке.

Уэйлон смеется, обнимает ее в ответ и целует в щеку.

Руби выглядывает из-за его ноги. Застенчивая, но любопытная. Самым милым голоском она спрашивает Имму Джин о печенье.

Через мгновение та уже держит ее за руку и ведет к витрине с выпечкой.

Уэйлон качает головой и осматривает кафе. Когда его взгляд останавливается на нашем столике, он улыбается. На щеках появляются те самые ямочки, из-за которых в старших классах мое сердце начинало колотиться.

Я вздыхаю, прежде чем успеваю себя остановить.

Папа приподнимает брови.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — отвечает он и делает глоток, пряча улыбку за кружкой, пока Уэйлон направляется к нам.

Воскресные утра в Уайлдхейвене ощущаются иначе.

Здесь тише, и время течет медленнее, чем в Вегасе. Руби напевает на заднем сиденье, пока я паркуюсь перед «Райз энд Шайн». Ее сапожки легонько постукивают по спинке моего сиденья. На ней тот же белый свитер, в котором она приехала, и тонкие коричневые легинсы.

Нам нужно больше одежды. Теплой. И для верховой езды.

Но сначала Имма Джин.

Стоит нам войти, как Руби ахает. Одного запаха достаточно. Масло, сахар и кофе. Имма Джин поднимает голову из-за стойки, и ее лицо озаряет широкая улыбка. Та самая, рядом с которой чувствуешь себя своим, даже если отсутствовал половину жизни.

— Ну надо же, мой любимый Ладлоу, — говорит она, вытирая руки о фартук.

Потом бросается ко мне и тепло обнимает.

— А это, должно быть, мисс Руби. Присцилла уже все рассказала мне о своей маленькой внучке.

Руби не прячется за моей ногой, как обычно при встрече с незнакомцами. Она делает шаг вперед, широко распахнув глаза.

— А у вас есть печенье с розовой глазурью? — спрашивает она.

Имма Джин смеется и приседает перед ней.

— Милая, у меня есть печенье с глазурью всех цветов.

Она мгновенно покоряет Руби, берет ее за руку и ведет к стеклянной витрине. Показывает каждую сладость. Булочки с корицей размером с ее голову. Пончики с глазурью. Малиновые слойки. Шоколадные круассаны, посыпанные сахарной пудрой. И все виды печенья, о которых только может мечтать ребенок.

Я и не замечаю, что улыбаюсь, пока не вижу Альберта Шторма за столиком в углу. В руке у него кофе, а напротив сидит Шелби.

Шелби Шторм. Руки скрещены, поза напряженная, взгляд становится острым, едва она замечает меня.

И вот оно.

Чувство вины скручивается под ребрами.

Я не планировал разговаривать об этом сегодня, но, видимо, придется.

Я оставляю Руби показывать Имме Джин выбранные сладости и направляюсь к столику.

— Альберт, — говорю я. — Не возражаешь, если я ненадолго вас прерву?

Альберт поднимает голову, и в его глазах уже пляшет веселье.

— Уэйлон Ладлоу. А я все гадал, когда снова тебя увижу.

Губы Шелби поджимаются.

— Я хотел извиниться, — говорю ровным голосом. — За ту ночь. И следующее утро. Это было…

— Чертовски смешно? — подсказывает Альберт.

Шелби бросает на него взгляд.

— Папа.

Он отмахивается.

— Я не сержусь, сынок. Конечно, ты до смерти напугал Шелби, но за ужином я услышал всю историю. Пол конюшни. Виски. Шланг. Классика.

Я смотрю на Шелби.

— Я правда сожалею.

Она шумно выдыхает через нос.

— Да… ладно. Извинения приняты. Хоть и неохотно.

— Меня устраивает.

Она переводит взгляд на Руби. Та стоит рядом с Иммой Джин, прижимая к себе шоколадный круассан размером почти с ее предплечье. На лице Шелби появляется веселье.

— Она… совсем не такая, как я представляла, — говорит она.

Я моргаю.

— Что?

Она неопределенно машет рукой в сторону Руби.

— Ну, когда ты сказал, что облажался и дома тебя ждет какая-то Руби, я ожидала увидеть разъяренную женщину.

— А-а.

Я не могу удержаться от смеха.

— Такая тоже была.

Брови Шелби взлетают вверх.

— Моя мама, — поясняю я. — Она прождала меня всю ночь. К счастью, я умею мириться с мамой еще с подросткового возраста. Ямочки, поцелуй в щеку. Срабатывает каждый раз.

Альберт посмеивается в кружку.

— А Руби? — спрашивает Шелби.

— С ней проще, — отвечаю я. — Пять минут щекотки, и она прощает мне все.

Шелби фыркает.

— Щекотка, значит? Не рассчитывай, что это будет работать еще долго.

Альберт кивает.

— Поверь мне, с дочерьми бывает непросто.

Я снова смотрю на Руби. Ее лицо сияет, словно она обнаружила сокровища.

— Ага, — тихо говорю я. — В ней уже метр чистого женского упрямства. Но эти ямочки, точно как у меня, действуют на меня не хуже.