— А, и еще, Шелби. Я дал Уэю твой номер.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Что? Зачем ты это сделал?

— Он попросил. Сказал что-то о том, чтобы ты тренировала Руби.

— Тренировала? Для чего?

Он пожимает плечами.

— Наверное, учила ездить верхом.

— Прости, но разве вы только что не переманили у нас тренера мирового уровня? — спрашивает Чарли.

— Никогда мне этого не забудете, — бормочет он. — Джайлс больше не обучает всадников и ясно дал понять, что не собирается заниматься с четырехлетним ребенком. Он сам предложил Шелби.

— А мне это тоже неинтересно, — говорю я.

— Решать тебе. Но сегодня я видел ее на пони. У нее настоящий талант. И она была так счастлива. Тебе хотя бы стоит с ней познакомиться.

Он уходит, и мы все замолкаем.

Похоже, мы чертовски многого не знали о нашем старом друге Уэйлоне Ладлоу.

По воскресным утрам на ранчо полагается отдыхать, но в последнее время такое случается редко.

После завтрака я выхожу вслед за Мэтти и глубоко вдыхаю свежий утренний воздух. Машина кузнеца стоит возле конюшни. Задний борт опущен, инструменты разложены ровным рядом, словно он готовит операционную.

Диксон Фишер стоит, поставив один сапог на бампер. Под мышкой у него планшет, а шляпа сдвинута назад и открывает четкую линию челюсти. Он держится непринужденно и уверенно, как мужчина, который точно знает свое место. Ему под тридцать или чуть больше. Он старше меня и скорее ровесник Мэтти.

И чертовски хорош собой. Такой спокойный, непринужденный ковбой.

— Доброе утро, дамы, — говорит Диксон с полуулыбкой, когда мы спускаемся с крыльца и пересекаем двор.

Мэтти кивает.

— Доброе утро, Диксон. Большое спасибо, что приехал в воскресенье.

Диксон улыбается.

— Без проблем.

Потом его улыбка становится ярче, когда он смотрит на меня.

— Рад тебя видеть, Шелби.

Его взгляд задерживается на мне чуть дольше положенного. Теплый, оценивающий, но не похабный. Скорее восхищенный. И я это чувствую. Внизу живота неожиданно вспыхивает тепло. Я переношу вес на другую ногу и свободно скрещиваю руки на груди.

Мэтти искоса смотрит на меня, сложив руки. Она следит за моей реакцией с плохо скрываемым весельем.

Мы помогаем Диксону перенести инструменты в загон. Кейб уже привел туда одну из новых лошадей постояльцев. Высокую гнедую кобылу с тревожными глазами и избытком энергии под блестящей черной шерстью. Он спокойно разговаривает с ней. Голос тихий и ровный, словно у него впереди целая вечность.

— Один из жеребцов немного хромает с самого приезда. Сильной боли у него вроде нет, поэтому надеюсь, что это не перелом или что-нибудь серьезнее, — объясняет Мэтти по дороге.

— Причин хромоты может быть много, — отвечает Диксон. — Возможно, копыта просто нужно хорошо расчистить и подпилить.

— На это я и надеюсь, — говорит она.

Я остаюсь возле загона и наблюдаю за его работой, а Мэтти идет в конюшню за тем самым жеребцом.

— Так что, — небрежно начинает Диксон, зажимая заднюю ногу кобылы между коленями, — так и не думала снова вернуться к постоянным выступлениям?

— Иногда думаю.

— Иногда, — повторяет он и оглядывается через плечо, встречаясь со мной взглядом. — Это еще не «нет».

Я пожимаю плечами.

Он усмехается.

— Мне всегда нравилось смотреть, как ты выступала в колледже. Такой талант редко встречается.

Несмотря на все старания, мои щеки теплеют.

— Наверняка ты говоришь это всем девушкам.

— Только тем, кто заслуживает похвалы.

Я тихо смеюсь с явным недоверием.

— Пытаешься мне польстить, Фишер?

Его улыбка становится медленной и совершенно бесстыдной. Потом он снова смотрит на изношенную подкову, которую снимает.

— Может, совсем немного.

Мэтти фыркает, заводя в фиксатор крупного бельгийского тяжеловоза с неровной походкой.

— Так, Ромео, я плачу тебе не за то, чтобы ты клеился к моей сестре.

Диксон касается пальцами полей шляпы.

— Да, мэм.

Следующие пару часов мы с Кейбом и Мэтти по очереди приводим лошадей в загон и возвращаем их в стойла. Диксон расчищает, подпиливает и выравнивает копыта, а затем подковывает каждую лошадь. К счастью, его догадка подтверждается. У тяжеловоза слишком отросли копыта. Из-за этого нарушился баланс, увеличилась нагрузка на суставы и связки, что и вызвало болезненность.

— Еще раз спасибо, Диксон. Пришли мне счет за ботинки для копыт, — говорит Мэтти. — Сколько ему придется их носить?

— Мы заметили проблему достаточно рано. Через месяц он должен полностью восстановиться. Я вернусь через две недели, осмотрю его и заново оценю состояние.

— Было бы здорово.

Он складывает инструменты обратно в машину, касается пальцами шляпы, и мы машем ему вслед, когда он уезжает.

Пыль еще не успевает осесть, а Мэтти уже набрасывается на меня.

— Ну-у, — протягивает она, уперев руки в бедра, — за последние месяцы это самая бурная личная жизнь, которую я у тебя видела.

Я закатываю глаза.

— Ой, перестань.

— Он флиртовал, — настаивает она. — Очень активно.

— Он просто был дружелюбным.

— Дружелюбные мужчины так не смотрят.

Я пожимаю плечами.

— Он просто… милый.

Мэтти ухмыляется.

— И задница у него милая.

Я сердито смотрю на нее.

— Мэтти Шторм, ты только что оценила кузнеца исключительно как сексуальный объект. Я потрясена.

Она ласково толкает меня плечом.

— Нет ничего плохого в том, чтобы оценить красоту мужского тела. К тому же уверена, он бы не возражал, реши ты тоже рассмотреть его поближе.

Я не отвечаю. Потому что в этом и проблема.

Я не знаю, хочу ли.

Когда позже я еду в город, небо становится нежно-голубым, по-вайомингски просторным. Скоро таких теплых дней будет все меньше. Поэтому я опускаю окна, позволяя ветру трепать волосы, а кантри тихо играет на фоне.

Впереди появляется кафе «Райз энд Шайн». Теплый, знакомый кирпичный фасад, большие окна, слегка запотевшие от жара внутри. Я замечаю папу за его обычным столиком у окна. Рядом с чашкой кофе аккуратно сложена газета.

Я невольно улыбаюсь.

После сердечного приступа воскресные завтраки здесь стали его тихим бунтом. В прошлом году бабушка Эвелин заменила привычные бекон, яйца и домашние блинчики на более здоровую еду.

Папа считает омлет из белков и обезжиренный йогурт настоящей пыткой и предпочитает рискнуть.

Я толкаю дверь, и над головой звякает колокольчик.

— Шелби! — раздается из-за стойки голос Иммы Джин.

Она выходит ко мне и заключает в объятия, пахнущие корицей и кофе. Волосы собраны на макушке в небрежный пучок, а фартук припорошен мукой.

— Привет, Имма Джин.

— Уже ела? — спрашивает она, оглядывая меня так, словно решает, не слишком ли я худая.

По ее мнению, слишком худые абсолютно все.

— Да, мэм. Просто зашла поздороваться с папой, а потом поеду за покупками для бабушки.

Она прищуривается.

— Уверена? Даже булочку с корицей не хочешь? Я только что достала свежую партию из духовки. Сейчас покрываю глазурью.

— Ладно. Уговорила.

Она сияет, берет кофейник и идет со мной к столику папы.

Он поднимает голову, и его лицо светлеет.

— А вот и моя девочка.

Я сажусь напротив и переворачиваю стоящую на столе чашку. Имма Джин наполняет ее кофе.

— Снова нарушаешь правила, смотрю.

Он ухмыляется без малейшего раскаяния.

— Доктор сказал, что кофе полезен для сердца.

Я смотрю на его наполовину съеденный завтрак: домашние бисквиты под соусом с колбасой. Брови взлетают вверх.

— Да, но насчет еды он наверняка сказал бы другое. Как и бабушка.

Он наклоняется ближе.

— Эта женщина лишила меня бекона. Пришлось что-то предпринять.

Именно в этот момент Имма Джин возвращается с тарелкой булочек с корицей.