— Я похожа на ковбойшу? — спрашивает она.

— Ага, — отвечаю я с улыбкой. — На самую красивую ковбойшу, какую я когда-либо видел.

Она кивает, все еще нервничая и прикусывая губу.

Я выпрямляюсь и подхватываю ее на руки, пока она не передумала и не бросилась обратно по ступенькам. Руби тихо ойкает от неожиданности, а потом инстинктивно обвивает руками мою шею и прижимается щекой к моей челюсти.

— Тебе здесь понравится, — шепчу я в ее волосы. — Лошади. Большой двор с качелями из покрышки. Домашнее печенье твоей бабушки.

— Бабушки? — переспрашивает она.

Я улыбаюсь.

— Ага. Она лучшая. Сама увидишь.

Я крепко обнимаю ее. Дольше, чем нужно, и сильнее, чем собирался, потому что мне это необходимо не меньше, чем ей. Потом ставлю ее на ноги, поправляю бант в волосах и глубоко вдыхаю.

Я поднимаю руку.

Стучу один раз.

Второй.

Звук разносится по крыльцу и проходит сквозь годы воспоминаний, которые я считал похороненными. Но, видимо, недостаточно глубоко.

Я слышу шаги еще до того, как дверь распахивается.

Мама, как всегда, заполняет собой весь дверной проем — маленькая, но несокрушимая. Присцилла Ладлоу. Серебристо-светлые волосы небрежно скручены на затылке, несколько прядей выбились и обрамляют лицо. На ней кремовый свитер и джинсы, на бедрах легкие следы муки. Будто мы застали ее посреди выпечки, и она машинально вытерла руки о штанины.

Сначала ее взгляд останавливается на мне, и на мгновение она замирает.

— Уэйлон! — вскрикивает она, и ее лицо озаряется, словно солнце пробилось сквозь грозовые тучи. Улыбка на ее губах полна чистой, ничем не сдерживаемой радости.

— Привет, мама, — говорю я.

Она тут же шагает вперед, уже поднимая руки, чтобы обнять меня.

— Что ты делаешь? Зачем стучишь в эту дверь? Это твой дом, ты же знаешь. Тебе не нужно…

Она обрывается на полуслове.

Ее взгляд опускается.

Крошечные ручки обхватывают мою левую ногу.

Руби выглядывает из-за меня, наполовину спрятавшись. Ее пальцы цепляются за джинсовую ткань моих брюк, словно за спасательный круг.

Мама склоняет голову. На ее лице мелькает растерянность, но быстро сменяется любопытством.

— Ну и кто же это у нас? — мягко спрашивает она, слегка приседая, чтобы не возвышаться над Руби.

Руби смотрит на меня, будто ждет разрешения.

Я осторожно вывожу ее вперед и кладу руки ей на плечи. И уже не понимаю, кто из нас дрожит сильнее.

— Мама, — хрипло произношу я, — это Руби.

Горло сжимается, и я с трудом сглатываю.

— Твоя внучка.

Слово тяжело повисает между нами.

Она несколько раз моргает, осмысливая услышанное, а потом резко прижимает ладонь ко рту. Ее взгляд снова поднимается ко мне. Глаза распахиваются и мгновенно наполняются слезами.

— Моя кто? — выдыхает она.

— Она моя, — отвечаю я, и голос ломается.

Мне приходится замолчать, вдохнуть и взять себя в руки, прежде чем продолжить.

— И нам… — Я качаю головой, заставляя себя произнести правду. — Нам негде жить.

Она часто моргает, но слезы уже катятся по щекам.

— Здесь? — тихо спрашивает она, словно боится, что неправильно поняла меня.

Я коротко киваю.

— Можно мне вернуться домой, мама?

Она не колеблется ни секунды.

Из ее груди вырывается звук — наполовину всхлип, наполовину смех. Она бросается ко мне и обнимает так крепко, что я чувствую это до самых костей. Руби оказывается зажата между нами. Сначала пугается, а потом начинает хихикать, когда ее тоже втягивают в объятия.

— Ох, мой малыш, — плачет мама. — Ох, Уэйлон.

Она отстраняется, но продолжает держаться за меня. Потом смеется сквозь слезы и опускается на одно колено перед Руби.

— Ну, здравствуй, Руби, — произносит она дрожащим, но теплым голосом. — Похоже, я твоя бабушка. Меня зовут Присцилла, но можешь называть меня Нана.

Руби внимательно смотрит на нее, по-настоящему изучает, а потом поднимает глаза на меня.

— Нана? — повторяет она.

Мама кивает, и ее глаза сияют.

— Если тебе нравится.

Руби обдумывает это, а потом робко улыбается.

— Хорошо, — говорит она. — Нана.

Мама прижимает ладонь к груди, словно сердце вот-вот вырвется наружу.

— Ох, — шепчет она. — Боже мой. Сколько тебе лет, милая?

Руби показывает три пальца.

— Ничего себе, тебе три годика? — шепчет мама и встречается со мной взглядом.

Я вижу, сколько вопросов кружится у нее в голове. Почему она узнает о девочке только сейчас? Где мы жили? Где ее мать?

— Четыре, — поправляю я, глядя на свою девочку. — Помнишь, на прошлой неделе у тебя был торт на день рождения?

— А, точно. Теперь мне вот столько, — говорит она и поднимает еще один палец.

— Ух ты. Какая большая, — хвалит мама.

Позади нее кто-то прочищает горло.

— Присцилла?

Я поднимаю взгляд.

В глубине дома стоит мой отец. Высокий, широкоплечий, с аккуратно зачесанными назад седыми волосами, как всегда. Сначала его лицо ничего не выражает, но потом взгляд опускается на Руби.

Что-то меняется, и я выпрямляюсь, сильнее прижимая к себе дочь.

— Уэйлон, — медленно произносит он.

— Поп, — отвечаю я.

Он подходит ближе и останавливается в нескольких шагах. Его проницательный взгляд оценивает происходящее, а потом снова останавливается на Руби.

— Кто это?

Я внутренне напрягаюсь.

— Это Руби, — говорю я, кладя ладонь ей на плечо. — Моя дочь.

Его брови едва заметно поднимаются.

— Твоя дочь? — повторяет он.

Я киваю.

Он смотрит мимо меня, туда, где стоит мой грузовик, набитый всеми нашими вещами. Я всю ночь вел его из Вегаса.

— А ее мать? — спрашивает он.

— Ушла, — отвечаю я.

Видимо, что-то в моем тоне заставляет его отложить остальные вопросы. Он снова опускает взгляд на Руби, которая смотрит на него с ожиданием.

— Что ж, — говорит он и протягивает ей руку, — я Холланд Ладлоу. Полагаю, это значит, что я…

— Деда? — неуверенно подсказывает мама.

Он улыбается.

По-настоящему.

— Да, — отвечает он. — Думаю, подходит.

— Очень приятно, Деда, — вежливо говорит Руби, а потом бросается вперед и обхватывает его ноги.

Я смотрю, как мой железный отец тает прямо на глазах.

— Мне тоже очень приятно познакомиться, Руби.

Мама легонько стучит папу по груди, и он отступает.

— Заходите. Вы наверняка хотите пить. Я только что приготовила свежий лимонад.

Руби поднимает на меня глаза, спрашивая разрешения, и я подмигиваю. Тогда она берет мамму за руку и идет следом мимо отца в дом.

И вот так дом, куда я поклялся никогда не возвращаться, распахивает двери перед нами обоими.

Когда мы идем следом, я встречаюсь взглядом с Попом. В нем неодобрение. Или разочарование. Что бы это ни было, мне придется проглотить гордость и выслушать все, что он захочет мне высказать. Потому что Руби заслуживает большего, чем убогая однокомнатная квартира в сомнительном районе Вегаса и отец, который всю ночь перебивается случайными заработками, а днем отсыпается.

Это наш шанс начать заново. И ради нее я стерплю любое дерьмо, которым он решит меня накормить.

Я сгребаю последние остатки навоза в тачку, когда ноги наконец начинают дрожать.

Не той приятной дрожью после тяжелой тренировки. Это усталость до самых костей, когда болит все тело. Такая накатывает, если день начался до рассвета и ни разу не замедлился. Даже дух перевести или съесть бутерброд не успела.

Мне нравятся все перемены, которые происходят на ранчо. Еще совсем недавно наше будущее выглядело мрачно. Мы едва сводили концы с концами, а Мэтти удерживала хозяйство на честном слове и упрямстве. Теперь у нас появляются новые клиенты, стойла заняты, а в следующем году откроется новая школа родео. Все перевернулось с ног на голову. Но стремительный рост приносит свои проблемы, и сегодняшний день — отличный тому пример.