Все внутри меня замирает.

— Уэйлон? — спрашиваю я. — Вернулся… насовсем?

Кейсон пожимает плечами.

— Я весь день был в городе, разбирался с вопросами по зонированию. Когда вернулся в офис, Холланд был не в духе. Сказал, что Уэйлон объявился, но подробностей не сообщил, а я не стал спрашивать. Решил дать ему время успокоиться. Я написал Уэйлону, и сегодня вечером мы идем выпить пива. Там все и выясню.

Взгляд Чарли скользит ко мне. Острый и любопытный.

Я ощущаю его между лопаток, словно чужую ладонь. Она задает мне вопросы об Уэйлоне Ладлоу с прошлой осени. С тех пор как увидела мою реакцию на него на помолвке Мэтти и Кейсона. Только наша младшая сестра Харли, которая недавно начала последний курс в Университете Вайоминга, знает, почему я так презираю блудного наследника «Айронхорса».

И по выражению лица Чарли я понимаю: слишком долго я уходила от этого разговора.

Теперь уклониться уже не получится.

Густой теплый аромат ростбифа наполняет дом. Такой запах возвращает в детство и напоминает: ты дома, хочешь того или нет.

Я сижу за длинным дубовым столом, за которым ел все детство. Руби устроилась рядом на детском сиденье, которое мама наверняка достала из кладовой. Ее ножки болтаются под столом, а ступни в носках беспорядочно стучат по стулу. Я невольно улыбаюсь, несмотря на тяжесть в груди.

Мама ходит от плиты к столу, расставляя блюда. Будто всю жизнь проделывала это каждое воскресенье. Насколько я помню, так и было. Тонко нарезанный ростбиф блестит от сока. Картофельное пюре взбито до гладкости и щедро сдобрено маслом. Стручковая фасоль мягкая, но не разваренная. В небольшой миске тушеная капуста с резким запахом и легкой кислинкой уксуса. Корзинка с булочками накрыта тканевой салфеткой, чтобы не остывали.

Поп сидит во главе стола, сложив руки перед собой. Спина прямая, как столб ограды. С тех пор как мы сели, он почти ничего не сказал. Ему и не нужно. Я чувствую на себе его взгляд.

Напряжение густое, как патока. Мама старательно его не замечает, а Руби, похоже, и правда ничего не чувствует.

Я начинаю накладывать Руби еду. Осторожно разрезаю мясо на кусочки, достаточно маленькие, чтобы она не подавилась. Не задумываясь, раскладываю их аккуратными кучками. Так же, как последние месяцы делал за ужинами из коробок с едой навынос. Рассеянный, уставший, пытающийся все делать правильно, потому что подсказать было некому.

Руби наблюдает за мной с предельной серьезностью.

— Все? — спрашивает она.

— Почти, кроха, — отвечаю я, откладывая нож и переходя к овощам. Накалываю одну фасолину, вторую, третью и кладу рядом с мясом. Потом так же накладываю капусту, не обращая внимания на подкатывающую к горлу тошноту. В детстве я ненавидел капусту. Да и сейчас не особенно люблю.

Руби морщит нос.

— А это что?

— Стручковая фасоль и капуста.

— Я такое не люблю.

Вилка отца замирает на полпути ко рту. Мама тихонько улыбается, делая вид, будто не слушает, хотя слушает каждое слово.

Я сохраняю спокойный тон.

— Ты их еще не пробовала.

Она смотрит на капусту так, словно та может ее укусить.

— Она противная, зеленая и мягкая.

— Немного мягкая, — соглашаюсь я. — Но полезная. В ней есть все, что поможет тебе вырасти большой и сильной.

— Мне нравится быть маленькой.

Отец фыркает, хватает стакан воды и делает большой глоток.

— Ты же не хочешь навсегда остаться маленькой?

Она с энтузиазмом кивает, и мне приходится прятать усмешку.

— Ладно. Договоримся так. Ты съедаешь по три кусочка фасоли и капусты. Без жалоб. Тогда получишь десерт.

Она тут же вскидывает глаза.

— Десерт?

Мама ласково улыбается.

— Я испекла яблочный пирог. Говорят, лучший во всем округе.

Рот Руби складывается в маленькую букву «о».

— С мороженым?

— Если съешь ужин и все попробуешь, как попросил папа, — отвечает Мама.

Руби задумывается, переводя взгляд с меня на тарелку.

— Три кусочка?

— Три, — подтверждаю я. — Никогда не узнаешь, что тебе нравится, а что нет, пока все не попробуешь.

Отец подается вперед.

— Он прав. Я думал, что не люблю сладкую картошку, пока не попробовал. Теперь она моя любимая.

— Картошка не бывает сладкой, глупенький, — говорит Руби.

— Так называют оранжевую и фиолетовую картошку, — объясняю я.

Ее глаза округляются.

— Бывает оранжевая и фиолетовая?

— Еще как. У меня в огороде растет. Завтра поможешь мне выкопать несколько клубней, и мы приготовим их к ужину… если съешь фасоль и капусту, — предлагает Мама.

Сердце у меня падает. За свою короткую жизнь Руби почти не видела разнообразной еды. Последние месяцы мы питались готовой едой и дешевыми закусками. И одному Богу известно, чем она жила до этого. Теперь, когда готовкой заправляет Присцилла Ладлоу, ее маленький организм наконец получит все необходимое.

Руби накалывает фасолину и подносит к губам, будто готовится к битве. Отправляет ее в рот и медленно, старательно жует.

— Один, — объявляет она.

— Умница, — хвалит мама.

Руби съедает еще две, корча рожицы, но не жалуясь. Потом поворачивается к капусте, медлит и наконец откусывает.

— Все, — говорит она после третьего кусочка и пожимает плечами. — Готово.

— Ну и как тебе? — спрашиваю я.

— Фасоль ничего, но мягкое мне не нравится.

— Справедливо, — отвечаю я. — Но ты попробовала, как большая девочка. Я тобой горжусь.

Отец прочищает горло.

— Для твоего папы всегда действовало то же правило, — произносит он хрипло. — Три кусочка. И без нытья.

Я смотрю на него. Наши взгляды встречаются, и на короткое мгновение прошедшие годы исчезают. Мне снова восемь. Я упрямый, голодный и уверен, что капустой меня наказывают.

— Да, — тихо отвечаю я. — Помню.

Ужин продолжается почти нормально. Руби без умолку рассказывает о лошадях, которых мы видели днем. Больше всего ей понравилась та, у которой на носу было белое пятно. Мама слушает так, словно ничего важнее в мире нет. Кивает и задает вопросы. Отец ест размеренно, изредка добавляя замечания или поправляя ее рассказы о лошадях. Эти подробности совершенно непонятны четырехлетней девочке, но Руби принимает каждое его слово за непреложную истину.

Я ем мясо с картофелем, почти не чувствуя вкуса. Плечи расслабляются только тогда, когда Руби просит еще одну булочку, а мама передает ей.

Когда тарелки убраны, подают десерт. Мама приносит яблочный пирог с золотистой слоеной корочкой. Начинка слегка пузырится сквозь плетеный верх. Она кладет кусок на тарелку Руби и добавляет большой шарик ванильного мороженого. Глаза девочки широко распахиваются.

— Это лучший ужин на свете, — заявляет Руби.

Я улыбаюсь, но узел в груди затягивается сильнее, когда вижу выражение лица матери. Нежное, со слезами на глазах. Она уже привязалась.

Съев половину пирога, я прочищаю горло.

— Кейсон хочет вечером встретиться и выпить пива.

Поп резко переводит на меня взгляд.

— Сегодня?

— Да, — отвечаю я. — Хочет сходить в таверну «Десять очков».

Он прищуривается.

— Думаешь, разумно куда-то идти сегодня?

— Мы не собираемся сидеть до закрытия, отец. Просто выпьем по кружке или две. Поговорим.

Мама отвечает без промедления:

— Мы с отцом с радостью посидим с Руби.

Руби переводит взгляд с одного на другую.

— Я останусь здесь с Наной и Дедой?

— Если ты не против, — отвечаю я.

Она знает их всего полдня. То, что она называет их бабушкой и дедушкой, делает их менее чужими.

Руби расплывается в улыбке.

— А можно мы наденем пижамы и будем смотреть мультики?

Мама сияет.

— Я буду только рада.

Потом ее огромные голубые глаза снова обращаются ко мне.

— Ты вернешься?

Она спрашивала об этом каждый раз, когда я уходил на работу. Каждый раз, когда исчезал из ее поля зрения последние два месяца. Будто боялась, что я выйду за дверь и больше не вернусь. Как ее мама.