Закрываю глаза, чувствуя полное, безмятежное спокойствие. Все встали на свои места. Роли исчезли.

Внезапно в тишине предрассветного утра на тумбочке у кровати оживает мой рабочий планшет. Синий экран вспыхивает входящим письмом из ректората государственного университета:

«Кавериной В.С. Ваша кандидатура утверждена на должность заведующей кафедрой высшей математики в филиале в Санкт-Петербурге. Контракт начинается пятнадцатого января».

POV: Никита

— Ты опять оливье без соленых огурцов крошишь, отец.

Илья вздрагивает, занося нож над разделочной доской. Тридцать первое декабря. Восемь вечера. На кухонном острове теснятся миски, банки с горошком, копченая утка, бутылки минералки и шампанского. За окном хлещет плотный снег, расплываясь желтыми искрами в свете дворовых фонарей.

— Огурцы на нижней полке холодильника, достань сам.

— Сам достану.

Открываю дверцу, выуживаю стеклянную банку, скручиваю жестяную крышку с сухим хлопком. В кухне пахнет укропным рассолом, мандаринами, свежей еловой смолой и жареным мясом.

В прихожей сухо щелкает дверной замок.

Отец бросает нож на деревянную плашку. Вытирает руки льняным полотенцем. Поворачивается к выходу. Плечи расправлены, на нем чистая черная рубашка с расстегнутым воротом, джинсы сидят плотно.

В дверях появляется Вера.

Снег лежит на плечах ее темного пальто белой пыльцой. На шее тонкий шерстяной шарф цвета графита. Она стягивает кожаные перчатки, бросая на комод связку ключей. Под верхней одеждой узкое шерстяное платье глубокого винного тона, подчеркивающее грудь и изгиб талии. Волосы уложены мягкой волной, на губах темная помада.

— Доехали нормально? — отец делает шаг навстречу.

— Город стоит намертво, садовое кольцо парализовано, — Вера снимает пальто, протягивая ему.

Отец берет мокрую вещь. Пальцы на секунду задерживаются на ее оголенном предплечье. В воздухе моментально густеет тяжелое напряжение. Вера вскидывает серые глаза, скользя взглядом по его ключицам. Темный, жадный огонь вспыхивает между ними ровной вспышкой.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна.

Она переводит взгляд на меня, улыбаясь уголком рта:

— Здравствуй, Никита. Салаты готовы?

— Дорезаем. Огурцы забыли положить.

— Показывай фронт работ.

Она проходит на кухню, закатывая рукава платья до локтей. Кожа на запястьях белая, тонкая. Никаких командирских интонаций. Никаких учительских вздохов.

— Банку давай сюда.

Протягиваю ей соленья. Она ловко подцепляет пупырчатый огурец вилкой, начинает быстро шинковать кубиками на соседней доске. Лезвие стучит дробным темпом.

— В Питер уезжаешь? — спрашиваю в лоб, глядя на ее пальцы.

Рука Веры на секунду замирает. Она поднимает глаза на отца.

Илья медленно опирается поясницей о край столешницы, скрещивая руки на груди:

— Письмо из ректората пришло двадцать шестого числа. Заведующая кафедрой.

— И че молчали? Думали, я истерику закачу?

— Мы обсуждали контракт вчера, Никита, — ровно отвечает Вера, ссыпая огурцы в хрустальную салатницу. — Очные лекции блоками. Неделя в Петербурге, три недели в Москве. Кафедра переходит на модульную систему.

— Справишься?

— Справлюсь.

— Батя выть будет в пустой квартире.

— Замолчи, Никита, — отец хмыкает в кулак, но в глазах пляшут живые искры. — Мы взрослые люди, разберемся с логистикой.

— Разбирайтесь. Главное — меня в свои графики не вписывайте.

Отец достает из духовки тяжелую чугунную форму. Запах печеной утки с яблоками вышибает голодную слюну. Ставит на середину стола.

Садимся за стол в половине десятого.

На Никитиной тарелке вырастает гора мяса, рядом мандарины, свежий хлеб. Отец наливает шампанское Вере, себе и мне плещет гранатовый сок со льдом.

— За десятый класс, — отец поднимает бокал. — За характер.

— За стереометрию без соплей, — усмехаюсь, чокаясь с его стаканом.

— За умение держать удар, — Вера касается моим стеклом своим хрусталем.

Звон рассыпается по комнате чистой нотой.

Едим спокойно. Говорим про зимнюю сессию в лицее, про укрепление набережной в Заречье, про новые лекции по математическому анализу. Никаких скандалов. Никаких проверок на прочность. Никто не пытается натянуть на себя чужую шкуру. Вера сидит рядом с отцом, ее колено время от времени касается его бедра под столом, вызывая у бати тяжелый, затаенный выдох. Они нашли свой ритм. Я нашел свой.

Без пяти двенадцать куранты на экране телевизора начинают мерно отщелкивать секунды.

На столе тихо вибрирует мой смартфон, купленный отцом взамен разбитого.

Бросаю взгляд на светящийся экран.

Короткое всплывающее уведомление в мессенджере с неизвестного калифорнийского номера:

«С Новым годом, Никита. Береги себя».

Ольга.

Пальцы замирают над пластиковым корпусом. В груди ничего не взрывается. Ни боли, ни ярости, ни желания разбить трубку об стену. Черная бездна затянулась плотной коркой. Предательница осталась за океаном чужим силуэтом.

— Кто там? — отец внимательно следит за моим лицом.

— Спам от оператора, — спокойно блокирую экран, переворачивая аппарат стеклом вниз. — С Новым годом.

Спасская башня бьет двенадцать раз.

За окнами гремят первые залпы салюта. Небо над крышами озаряется алыми, зелеными, золотыми всполохами. Бабахает так, дрожат стекла в рамах.

— С Новым годом, мужики, — Вера делает глоток игристого вина.

— С Новым годом, — отец наклоняется к ее лицу, коротко, властно целует в губы прямо при мне. Открыто. Без страха.

Отворачиваюсь к окну, ковыряя вилкой утиную ножку:

— Сопли потом распускать будете. Салют во дворе красивый.

Они смеются. Спокойный, взрослый смех наполняет эту проклятую бетонную коробку живым теплом.

В час ночи поднимаюсь из-за стола:

— Пойду спать. Завтра сбор на лыжной базе в десять утра.

— Спокойной ночи, Никита, — роняет Вера.

— Спокойной.

Ухожу к себе в комнату. Захлопываю дверь, оставляя защелку открытой. Падаю на кровать, натягивая одеяло на плечи.

Утром первого января сквозь щель в шторах пробивается блеклый зимний свет.

В квартире стоит гулкая тишина.

Поднимаюсь с постели, выхожу босиком в коридор.

На вешалке в прихожей пусто. Пальто Веры нет, сапоги исчезли. На столике у зеркала остался лишь легкий след горького миндального парфюма. Уехала к себе на такси, как договаривались.

Прохожу на кухню.

Отец стоит у плиты в серой футболке и темных домашних штанах. В руке турка с молотым кофе. На сковороде шкворчат вчерашние ломти утки.

— Проснулся, лыжник?

— Проснулся.

Сажусь на высокий стул у кухонного острова. Подтягиваю к себе кружку с горячей водой.

— Кофе будешь? — спрашивает отец, снимая пенку с турки.

— С молоком налей.

Он ставит передо мной чашку. Наливает густой черный напиток, щедро плещет сливки из картонного пакета. Садится напротив.

Мы сидим вдвоем посреди огромной светлой кухни. Тишина больше не давит на виски свинцовым обручем. Никто никого не предал. Никто никого не заменил.

Отец делает глоток кофе, глядя на меня поверх кружки:

— Лыжи в багажнике пикапа лежат.

— Видел.

— Поедем трассу пробивать после завтрака?

— Поедем, отец. Только термос с чаем сам набирай.

Конец