— Верно, — уголки моих губ сами ползут вверх. — Твоя взяла.

— Черт возьми, да! — он с размаху бьет кулаком по ладони, вскакивая с места. — Я раскусил вас! Вы думали, я тупой мажор, просирающий бабки предка?

— Я никогда так не думала, Никита. У тебя потрясающая скорость логического анализа.

Парень замирает. Слово «потрясающая» ударяет его сильнее оплеухи. Улыбка сползает, лицо становится растерянным, бледным, уязвимым. Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами, словно пытается нащупать подвох, насмешку, яд. Но видит только спокойную правду.

— Вы… вы реально так думаете? — его голос срывается на подростковый хрип.

— Цифры не врут. Ты видишь закономерности раньше, чем успеваешь записать формулу. Развивай это.

Никита сглатывает ком в горле. В глазах мелькает влажный блеск, который он тут же яростно маскирует, растирая нос рукавом футболки.

— Ладно, — бормочет он, пряча глаза в пол. — Пари остается в силе. В следующий раз ответите на мой вопрос.

— Договорились. Занятие окончено.

Он хватает свою синюю тетрадь, прижимает к животу, точно щит, бросает быстрый, сложный взгляд на отца и почти бегом скрывается в глубине темного коридора. Дверь его комнаты закрывается тихо, без привычного дикого хлопка.

Тишина в кухне становится невыносимо густой.

Оборачиваюсь. Илья стоит в полушаге от меня. Глаза темные, расширенные, полыхающие опасным пламенем.

— Потрясающая скорость, значит? — шепчет он, наклоняясь ко мне так близко, его губы почти касаются моей щеки. — Вы тратите слишком много тепла на чужого волчонка, Вера.

— Это моя работа.

— Вы лжете, — его рука скользит по спинке стула, пальцы перехватывают прядь моих волос у виска, слегка натягивая назад. Боль смешивается с острым импульсом наслаждения, бьющим в пах. — Вы вложили в него душу. А мне скалите зубы.

— Вы взрослый мужик, Илья Владимирович. Хватит клянчить ласку.

Он хрипло смеется, выпуская мои волосы, но не отступая ни на дюйм:

— Ласку? Мне не нужна жалость, девочка. Мне нужны вы. Вся. С вашим острым языком, ледяным взглядом и этим бешеным телом, спрятанным под монашеским трикотажем.

— Остыньте. Мы договаривались обсудить успеваемость.

— К черту успеваемость. Вы отлично знаете, зачем попросили меня приехать раньше.

Илья делает шаг вперед, вжимая меня бедрами в край кухонного острова. Руки упираются в столешницу по обе стороны от моих бедер, запирая в капкан. Каменная твердость его тела прижимается к моему животу сквозь юбку. Внутри все взрывается жидким пламенем. Он наклоняется, жадно втягивая запах моей шеи:

— Скажите, что я ошибся, Вера. Скажите, вы не хотите этого прямо сейчас.

Воздух застревает в легких. Моя ладонь ложится ему на плечо, пальцы судорожно сминают плотную ткань рубашки, готовые оттолкнуть — или притянуть ближе.

В этот момент за нашими спинами в прихожей раздается резкий скрежет: входная дверь квартиры медленно приоткрывается, впуская сквозняк и тяжелый стук чужих женских каблуков.

POV: Илья

— Илья, открой, это доставка воды, — голос за дверью в прихожей звучит глухо сквозь массивный дуб, каблуки курьерши цокают обратно к створкам грузового лифта.

Я медленно разжимаю пальцы. Смещаю вес назад, освобождая Веру из тисков кухонной тумбы. Между нашими телами врывается холодный воздух. Ткань моей рубашки влажная от ее горячего дыхания.

— Вы дерганый, Илья Владимирович.

Вера поправляет подол шерстяной юбки коротким, выверенным движением. Лицо снова гладкое. Ни тени смущения. Только на бледных щеках горят два неровных пятна, а зрачки затянуты темной пеленой.

— Я бдительный.

— Это паранойя.

— С вами сложно сохранять трезвость, Вера.

— Постарайтесь. Мы договаривались обсудить график занятий.

— Идем на кухню. Сделаю чай.

Она идет следом за мной. Узкие бедра двигаются плавно, в такт шагам. Я ловлю себя на мысли: хочу сорвать с нее эту плотную шерсть прямо на паркете. Разложить на столе среди распечаток. Вбить в нее эту спесь до хриплых стонов.

Включаю индукционную плиту. Стальной чайник моментально отзывается глухим гулом.

— Садитесь.

Вера опускается на стул у круглого стола. Кладет перед собой кожаный ежедневник. Защелкивает замок на портфеле. Вся в границах. Вся в броне.

— Я слушаю, Илья Владимирович.

— Парень делает успехи?

— Никита решил систему уравнений. Логика живая. Память цепкая. Проблема сидит глубже формул.

— В голове?

— В обиде.

Я достаю из шкафа две фарфоровые кружки. Бросаю внутрь крупнолистовой черный сбор с чабрецом. Кипяток с шипением заполняет емкости. Горький травяной пар бьет в ноздри.

— Ольга вычеркнула его из расписания, — ставлю кружку перед ней, нарочно задевая ее пальцы горячей керамикой. — Он ждет сообщений сутками. Телефон из рук не выпускает.

— Я видела.

— Сделайте с этим что-нибудь, Вера.

Она замирает. Поднимает серые глаза. Взгляд становится колючим.

— В каком смысле «сделайте»?

— Поговорите с ним. Вы женщина. Он слушает вас. На меня волком скалится, а вам тетрадки таскает, заглядывает в рот.

— Я преподаватель математики.

— Вы человек в этом чертовом доме, кому он готов открывать рот без мата!

— Илья Владимирович, стоп.

Она отодвигает чашку. Чайная ложка со звоном бьется о блюдце.

— Вы сейчас пытаетесь переложить на меня родительскую работу.

— Я плачу вам за результат.

— Вы платите за девятый класс, алгебру и геометрию! Моя зона ответственности заканчивается за порогом его учебника.

— Парень тонет, черт возьми! Ему нужна опора.

— Ему нужен отец! Не репетитор с почасовой оплатой. Вы хотите купить ему новую маму? Суррогатную жилетку для слез?

— Заткнитесь, Вера.

— Не заткнусь. Вы скидываете вину на пацана. «Он агрессивный, он сложный». А сами боитесь зайти к нему в комнату. Боитесь сесть рядом, спросить, почему он рисует падающих с моста людей!

Я с грохотом опускаю ладонь на край столешницы. Кружка подпрыгивает, темные капли брызгают на белую салфетку.

— Вы ничего не знаете о нашей жизни.

— Я вижу достаточно. Вы прикрываетесь стройками, договорами, нанятыми репетиторами. А сами боитесь собственного сына.

— Я пашу ради него!

— Ему плевать на ваши миллионы! Ему нужно ваше присутствие!

— Присутствие? — я делаю шаг к ее стулу, нависая сверху. — Я здесь. Каждый вечер. Смотрю, как он захлопывает двери. Слушаю, как он посылает меня на три буквы. Сколько еще я должен терпеть это дерьмо?

— Ровно столько, сколько потребуется, чтобы он поверил: вы не бросите его, как бросила мать.

Слова бьют наотмашь. Воздух застревает в бронхах. В кухне повисает звенящая тишина. Слышно, как за окном скребет ветка мокрого вяза по отливу.

Вера дышит часто. Грудь под тонким черным трикотажем высоко вздымается. Острые соски отчетливо проступают сквозь ткань свитера. Она зла. Она возбуждена этим спором. Ярость делает ее живой, опасной, невыносимо желанной.

— Вы переходите границы, Вера Сергеевна.

— Вы сами позвали меня пить чай.

— Я позвал красивую женщину. А получил инспектора по делам несовершеннолетних.

— Красивую женщину зовут в ресторан. Сюда вы наняли репетитора. Прекратите путать роли.

— А если я хочу путать?

Я наклоняюсь, опираясь руками на спинку ее стула. Мое лицо оказывается в десяти сантиметрах от ее губ. От нее пахнет кожей, горьким кофе и мятой.

— Вы хотите меня выгнать? — шепчет она, глядя мне прямо в рот. Губы влажные, приоткрытые.

— Я хочу затащить вас в спальню. Снять этот чертов свитер. Заставить забыть все умные термины.

— Попробуйте, — роняет она с вызовом.

Моя рука скользит по ее шее, пальцы путаются в гладких темных волосах у затылка. Слегка сжимаю пряди, запрокидывая ее голову назад. Кожа под моими пальцами горит. Пульс на сонной артерии колотится бешеной дробью.