Беру с вешалки пиджак, натягиваю пальто.

День на объекте тянется мучительно медленно. Стрелки на часах ползут с черепашьей скоростью. Тринадцать ноль-ноль. Четырнадцать тридцать. Пятнадцать сорок пять.

В шестнадцать ноль-ноль я сижу во временном вагончике на набережной, глядя на чертежи опор моста. Внутри шевелится темное, неконтролируемое беспокойство.

Она сейчас там.

Вера поднимается на тринадцатый этаж. Звонит в дверь. Никита открывает ей замок. Она входит в прихожую, стягивает с плеч кашемировое пальто, обнажая тонкую шею, белую гладкую кожу ключиц. Ее узкая юбка обтягивает бедра при каждом шаге. Она садится рядом с моим сыном за один стол, пахнет миндалем, говорит своим низким, порочным голосом.

Пальцы сминают чертежную бумагу в ком.

Ревность? Дикая, идиотская, бессмысленная ревность к четырнадцатилетнему пацану, завладевшему ее вниманием на законных основаниях. Женщина зацепила меня крюком под ребра. Холодная сука, умеющая держать удар.

В шестнадцать сорок пять телефон на рабочем столе вибрирует входящим сообщением.

Номер Веры.

Открываю уведомление с короткой задержкой дыхания:

«Илья Владимирович. Домашнее задание выполнено в полном объеме. Присутствует врожденная математическая интуиция при слабой теоретической базе. Рекомендую увеличить интенсивность до трех раз в неделю. Жду вас дома. Нам необходимо поговорить без Никиты».

Внизу живота разливается тяжелая, тягучая волна жара.

«Жду вас дома».

Хватаю со стола ключи от внедорожника. Вылетаю из вагончика на ледяной октябрьский ветер, игнорируя оклики главного инженера.

— Илья Владимирович, арматура пришла, надо подписать накладную!

— Завтра, — бросаю через плечо.

Прыгаю на водительское сиденье, жму педаль газа в пол. Мотор взвывает, срывая колеса в занос на мокром щебне. Машина вылетает на городскую магистраль, лавируя между грузовиками и автобусами.

Город залит алыми тормозными огнями вечерней пробки. Я жму клаксон, подрезаю джипы, объезжаю заторы по пустой полосе общественного транспорта. Минуты горят.

Шестнадцать пятьдесят восемь. Въезжаю в подземный паркинг элитного комплекса, бросаю машину поперек разметки.

Лифт поднимает меня на тринадцатый этаж с мучительной медлительностью. Металл скрипит на тросах.

Выхожу в ковролиновый коридор. Дверь моей квартиры приоткрыта на пару сантиметров.

Толкаю тяжелое дубовое полотно. В холле горит мягкий рассеянный свет.

Пальто Веры висит на плечиках у зеркала. Рядом стоит ее кожаный портфель.

В глубине квартиры раздается приглушенный мужской смех.

Я замираю посреди холла. Медленно снимаю перчатки, чувствуя, как холодная ярость заливает горло.

Из кухни доносится звон фарфора, глухой щелчок зажигалки и низкий, бархатный голос Веры:

— Ты слишком уверен в себе для человека с двойкой в четверти, Никита.

— Спорим, я закрою эту гребаную пересдачу на отлично? На что забьем?

Я делаю бесшумный шаг в сторону стеклянных дверей кухни.

Никита сидит на столешнице острова, болтая ногами. Рядом с ним стоит Вера. Очень близко. Ее ладонь лежит на его плече, удерживая край тетради. Она улыбается. Тонкие губы приоткрыты, в глазах пляшут живые, теплые искры, которых я не видел ни разу за все время нашего общения.

Она слышит мои шаги.

Улыбка мгновенно исчезает с ее лица, сменяясь привычной ледяной маской. Рука соскальзывает с плеча мальчика.

— Вы быстро добрались, Илья Владимирович, — произносит она сухо, поворачиваясь ко мне всем корпусом.

В этот момент за ее спиной с тихим щелчком распахивается окно балкона, швыряя в кухню порыв сырого сквозняка, а из кармана пальто Веры в прихожей начинает надрывно вибрировать телефон, высвечивая на забытом экране неизвестный контакт с пометкой «Срочно».

— Телефон сдохнет от вибрации, Вера Сергеевна.

Илья делает шаг вглубь кухни. Взгляд цепляется за мое пальто в коридоре, потом медленно, тяжело скользит по моим ногам, бедрам, задерживаясь на вырезе джемпера. В глазах мужчины плещется темный, неприкрытый голод.

— Пусть сдохнет, — отвечаю ровно, не шелохнувшись. — Кафедра переживет час тишины.

— А я думал, звонит тайный любовник, ревнующий вас к нашей семье.

— Завидуй молча, пап, — подает голос Никита с кухонного островка. — У Веры Сергеевны мужиков целый вагон, в отличие от твоих одноразовых кукол.

— Никита, рот закрой. В комнату иди. Быстро.

— Никуда он не пойдет, — я делаю полшага вперед, вставая между отцом и сыном. — У нас осталось пятнадцать минут оплаченного занятия.

— Я оплатил весь вечер, — Илья сокращает дистанцию. Встает вплотную. Жар от его тела накрывает душной волной. От него пахнет мокрым кашемиром, кожей салона, табаком и тяжелым мужским мускусом. — Вы просили о разговоре. Никита свободен.

— Разговор подождет. Откройте тетрадь, Никита.

Парень ухмыляется, спрыгивает со столешницы, шлепает босыми ногами по паркету к столу. Он видит, как отец сходит с ума от моего присутствия. Видит эту звериную тягу, перетягивающую жилы взрослого мужика.

— Четвертое задание, — я опускаюсь на высокий стул рядом с мальчишкой. Ткань моей юбки натягивается на бедрах.

Илья не уходит. Прислоняется плечом к стеклянному проему двери, скрещивает руки на груди. Бицепсы обтягивают плотную ткань рубашки. Он смотрит мне в шею, прожигая взглядом кожу. Каждое мое движение под его прицелом. Стоит мне наклониться над столом — чувствую его глаза на своей талии, ниже, там, где юбка плотно охватывает ягодицы. Мышцы внизу живота сводит сладостной, тянущей судорогой.

— Никита, тригонометрия, — мой голос звучит чуть глуше обычного. Стараюсь выровнять дыхание. — Синус сорока пяти градусов.

— Корень из двух на два, — выпаливает он мгновенно.

— Тангенс шестидесяти?

— Корень из трех.

— Кто научил?

— Сам допер, пока вас ждал, — бурчит он, выводя корявую формулу. На широких полях тетради среди чернильных клякс нарисованы странные фигуры: колючая проволока, треснувшая гитара, падающий с моста человечек. В углу листа мелко выведено перечеркнутое сердце.

— Рисуешь неплохо, — замечаю вскользь.

— Мазня, — он торопливо закрывает рисунок ладонью. — Вы обещали игру. Пари.

— Условия простые, — кладу перед ним три чистых карточки. — Я пишу пять уравнений повышенной сложности. Одно намеренно с ошибкой в алгоритме. Находишь ловушку за четыре минуты — ставишь мне условие на следующее занятие. Ошибаешься — решаешь на выходных десять графиков функций.

— Любое условие? — его глаза вспыхивают живым, злым азартом.

— В рамках разумного.

— Если я выиграю, вы расскажете, почему согласились прийти в эту квартиру. Честно. Без сказок про педагогический долг.

Сзади раздается глухой стук: Илья ударяет костяшками пальцев о наличник двери.

— Не лезь в чужую жизнь, Никита, — роняет отец ледяным тоном.

— Я согласна, — прерываю я, глядя прямо в глаза мальчишки. — Время пошло.

Ручка царапает белизну карточек. Записываю многочлены, искусственно вставляя ложный знак перед дробью в третьем пункте.

Никита вцепляется в лист обеими руками. Волосы взъерошены, губы плотно сжаты, кончик языка касается верхней губы от предельной концентрации. Он не сводит глаз с цифр. Секундная стрелка на настенных часах отщелкивает круг.

Один. Два.

Илья медленно отталкивается от косяка, подходит ближе. Встает прямо позади моего стула. Его дыхание падает мне на затылок теплым, тяжелым ветром. Рука мужчины опускается на спинку моего сиденья, пальцы касаются шерсти моего джемпера у самого плеча. Мимолетное движение, полное животной власти. Он метит территорию. Давит присутствием, требуя внимания.

— Третья строчка, — вдруг выдыхает Никита, с размаху тыча тупым концом карандаша в бумагу. — Минус перед скобкой! При раскрытии знаки меняются на противоположные! Вы оставили плюс!

Он поднимает голову. В зрачках плещется торжество. Чистый, неподдельный восторг победителя.