— Ты отменил сегодняшнее занятие сам. Я ухожу.

— Ну и вали! — срываюсь я на фальцет, сжимая кулаки до хруста в суставах. — Скатертью дорожка!

Вера разворачивается и идет к выходу. Прямая спина. Ровный, размеренный шаг.

Она выходит в коридор. Слышно, как шуршит ткань пальто. Хлопает створка гардероба.

Я стою посреди разгромленной комнаты. Сердце колотится где-то в глотке, готовое разорвать ребра. В ушах пульсирует тяжелый гул.

Она уходит.

Реально уходит. Забирает свои папки, туфли, свой запах.

Все разрушено. Хрупкая нить, державшаяся последние недели, лопнула с сухим треском. Я сам перерезал ее своими криками и матом. Вытолкнул единственного человека, кто говорил со мной на равных.

«Ты боишься, Никита».

Да. Черт возьми, да! Я в ужасе от мысли, она станет матерью, поселится здесь, а через полгода соберет чемодан и исчезнет в аэропорту, оставив меня на растерзание отцу.

Срываюсь с места, вылетаю в холл.

Вера стоит у зеркала в прихожей, застегивая воротник пальто. Ее пальцы замирают на пуговице. Она медленно поворачивает голову в мою сторону.

— Забыла сказать отцу, я безнадежен? — выплевываю я с порога, пытаясь удержать дрожь в подбородке. — Позвони ему прямо сейчас! Скажи, контракт закрыт! Пусть ищет новую дуру!

Вера смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В нем больше нет прежнего тепла. Только глухая, ледяная усталость.

— Я не стану жаловаться твоему отцу, Никита. Я сообщу ему факты: занятие сорвано по инициативе ученика. Завтра я встречусь с ним лично.

— Чтобы потребовать компенсацию за моральный ущерб?!

— Чтобы расставить границы, через которые вы оба перестанете переступать.

Она берет латунную ручку замка. Створка распахивается наружу.

Вера делает шаг на лестничную площадку, створка входной двери начинает медленно захлопываться за ее спиной.

В этот момент за зеркальной панелью прихожей с громким щелчком загорается красный индикатор скрытого аудиодатчика охраны, установленного отцом над входной группой.

— Ты спятила ломиться ко мне на стройку в восемь утра, Вера?

Илья перехватывает меня за локоть прямо у порога прорабского вагончика. Жестко. До боли. Пальцы впечатываются в ткань моего пальто. Он захлопывает тяжелую дверь ногой. Грохот перекрывает вой бетономешалок за тонкой стеной.

— Убери руки, Илья.

— Сначала ответь. Какого черта ты здесь делаешь?

— Я приехала вернуть твои ключи.

Швыряю связку на заваленный чертежами стол. Металл со звоном бьется о линейку.

Илья замирает. На нем запачканная цементом штормовка, расстегнутая на груди. Вязаная шапка сбита на затылок. Глаза темные, злые, налитые кровью от бессонницы. От него разит крепким табаком, дизелем, остывшим кофе и животным жаром. Взгляд падает на ключи, потом медленно ползет вверх по моим ногам, бедрам, впивается в лицо.

— Что это значит?

— Это значит: я прекращаю цирк.

— Вчера Никита сорвал урок?

— Никита вчера выгнал меня вон. Орал матом, разбросал пособия. Парень в ужасе.

Илья делает шаг ко мне. Тесное пространство вагончика сжимается. Воздуха нет. Он нависает сверху, упираясь ладонью в косяк за моей спиной.

— Он испугался? Мой сын испугался репетитора?

— Он испугался того, устраиваешь ты!

— Я обеспечиваю ему будущее!

— Ты лапаешь меня у него на глазах! — выплевываю я прямо в его небритую челюсть. — Ты прижимаешь меня к стенам, дышишь в рот, суешь деньги за лишние часы! Пацан решил: ты покупаешь ему новую мать!

Илья кривит губы. В глазах вспыхивает темное пламя. Он наклоняется ближе, обжигая мне ухо дыханием:

— А если покупаю?

— Пошел ты.

— Ты нравишься мне, Вера. До бешенства нравишься. Хочу тебя с первой секунды в прихожей.

— Засунь свои хотелки подальше, Грачёв!

Пытаюсь оттолкнуть его, упираясь ладонями в широкую грудь. Брезент куртки шершавый, холодный, но под ним бьется раскаленное сердце. Мужчина перехватывает мои запястья одной рукой, заводит их мне за спину, впечатывая меня в дверное полотно. Вторая рука ложится мне на горло. Не душит — держит. Большой палец оглаживает пульсирующую жилку на шее.

— Ты дрожишь, девочка.

— От злости, Илья.

— От возбуждения.

Он вжимается своим пахом в мой живот сквозь одежду. Тяжелый, каменный стояк давит на лобок через шерсть юбки. Внутри моментально скручивается тугой влажный узел. Дыхание перехватывает. Бедра сами подаются навстречу, предательски отвечая на давление.

— Пусти… — шепчу я, глядя в его зрачки.

— Скажи, не хочешь, отпущу.

— Ты используешь меня!

— Я хочу трахнуть тебя прямо на этом столе, Вера. Снять эту правильную юбку, раздвинуть твои длинные ноги, войти до упора. Заставить орать мое имя, забыв про дурацкие интегралы.

Его пальцы на шее сжимаются чуть сильнее, заставляя меня запрокинуть голову. Губы Ильи врезаются в мой рот. Грубо. Властно. Язык пробивает зубы, заполняя рот вкусом горечи и табака. Стон срывается с моих губ прямо в поцелуй. Отвечаю яростно, кусая его нижнюю губу до металлического привкуса крови. Тело горит. Рука, державшая мои запястья, опускается вниз, задирает подол юбки, сминая тонкий капрон на бедре. Горячая шершавая ладонь ложится на голую кожу выше чулка.

Пальцы подбираются к трусикам, нащупывая сквозь шелк влажную ткань.

— Черт, ты вся течешь… — хрипит он мне в губы, сжимая ягодицу.

Реальность бьет по мозгам ледяной волной. Перед глазами встает бледное, перекошенное лицо Никиты. «Вы зажали друг друга у плиты… ты приперлась заменить мне мать».

Резко вырываю руки, упираюсь локтем Илье под подбородок, отталкивая его назад со всей дури.

Он покачивается, отступает на два шага, тяжело дыша. На нижней губе блестит алая капля.

— С ума сошла?

— Хватит! — одергиваю юбку вниз, судорожно поправляя пальто. Пальцы дрожат мелкой дрожью. Голос срывается. — Это твоя территория, Грачёв! Слышишь меня? Твоя!

— О чем ты, черт побери?

— О твоем доме! О твоей разрухе! О твоем сыне!

— При чем здесь Никита, когда мы одни?!

— При том, ты затыкаешь мной дыру в собственной жизни! Тебе плевать на мои чувства, тебе плевать на его психику! Ты нашел удобный способ: нанять красивую бабу, платить ей тройной тариф, свалить на нее воспитание волчонка, а по вечерам зажимать в углах!

— Я не покупал тебя как шлюху, Вера!

— Ты именно это делаешь!

Илья с размаху бьет кулаком по стене вагончика. Тонкая фанера трещит.

— Я пытаюсь склеить гребаные осколки!

— Не за мой счет!

— Парень слушает тебя!

— Парень ненавидит меня, думает: я сплю с тобой за квадратные метры!

— Ему четырнадцать, он перебесится!

— Он не перебесится, он сломается! Мать растоптала его своим побегом, ты добиваешь его своими домогательствами!

— А ты, значит, белая и пушистая? Стоишь тут, строишь святую мученицу?

— Я учитель!

— Ты баба, кончающая от одного моего прикосновения!

— Заткнись, Илья!

— Ври себе дальше, Вера! Ты хочешь меня точно так же!

— Хочу! — выкрикиваю я, задыхаясь от ярости и стыда. — Хочу, черт тебя дери! И именно поэтому ноги моей больше не будет в твоей квартире!

В вагончике повисает звенящая тишина. Слышно, как за окном с глухим гулом падает на гравий ковш экскаватора.

Илья смотрит на меня ошарашенным взглядом. Злость на его лице сменяется растерянностью. Кадык судорожно дергается.

— Вера…

— Никаких «Вера». Занятия окончены.

— Двадцатого декабря срез комиссии, — его голос теряет былую жесткость, становится глухим, умоляющим. — Его исключат. Он не сдаст без тебя.

— Найдешь другого предметника.

— Никто не пойдет к нему! Никто не выдержит его закидонов!

— Ты отец, Илья. Это твоя ответственность. Твоя территория. Садись с ним за стол сам. Учи свойства логарифмов. Терпи его мат, собирай разорванные тетрадки. Хватит перекладывать свою вину на чужих женщин.