Отец натягивает очки на переносицу. Водит пальцем по строчкам. Губы шевелятся, повторяя формулы.

— Здесь пропорция верная. И радиус описанной окружности нашел точно. Молодец.

Слово «молодец» от него звучит тяжело, весомо, как отлитый из чугуна слиток. Не сюсюканье завуча. Мужская оценка проделанной работы.

— В гимназию пора, — смотрю на настенные часы. Без двадцати восемь.

— Одевайся. Подброшу до ворот.

— Сам дойду, снег пошел. Пешком полезно.

Отец опускает очки на грудь:

— Никита.

— Че?

— Спасибо за суп. В субботу.

— Он реально был недосолен, — ухмыляюсь уголком рта, поворачиваясь к выходу. — Купи нормальную морскую соль.

Иду в прихожую. Натягиваю куртку, завязываю шнурки на зимних ботинках. Хватаю рюкзак.

Сзади подходят тяжелые шаги. Отец протягивает мне связку ключей от квартиры:

— Держи дубликат. Свой ты потерял на набережной.

Беру холодный металл. Прячу в карман.

Толкаю входную дверь. Замок отщелкивается мягко.

Ступаю на лестничную площадку, бросаю взгляд под ноги. На сером граните возле порога белеет крошечный клочок плотной бумаги, очевидно выпавший из кармана отцовского пальто.

Наклоняюсь, подбираю.

На обрывке знакомым строгим почерком Веры черными чернилами выведено: «Арбитражный суд подтвердил мировое соглашение. Ваши счета разблокированы. Двадцать первого декабря я исчезну».

POV: Илья

— Ты подобрал бумажку Веры у порога, сын?

Никита замирает у края кухонного острова. Среда, двадцать первое ноября. Семь утра. Серый рассвет едва пробивает грязные окна кухни. Паркет ледяной. На сковороде сохнет жареный бекон с хлебом.

— Подобрал, — он не оборачивается. Стоит спиной, натянув капюшон темной кофты на затылок. Пальцы сжимают эмалированную кружку с остывшим чаем. — Прочитал.

— И?

— Вы заключили с ней мировое соглашение в суде. Она вернет тебе доступ к счетам, снимет арест с техники. Двадцать первого декабря она свалит из этого дома насовсем.

— Верно, — опускаю нож на деревянную доску. Глухой стук стали. — Это юридическая формальность.

— Плевать я хотел на твои формальности. Ты заплатил ей отступные за старые долги перед ее отцом?

— Заплатил.

— А за уроки?

— Оплатил контракт лицея до копейки.

Никита поворачивается ко мне всем корпусом. Лицо сухое, скулы заострились. В глазах больше нет истеричного блеска. Там гудит ровная, тяжелая усталость.

— Она отработала вчерашний вторник по секундомеру, — говорит он тихо, глядя прямо в мои зрачки. — Ровно сорок пять минут. Проверила теорему синусов, заставила решить три примера на площади треугольников, расписалась в ведомости, натянула пальто. Даже воды не выпила.

— Она держит рамки.

— Она вычеркнула нас, пап.

Слово режет ребра изнутри. Горло стягивает спазмом.

— Мы наняли преподавателя, Никита. Она выполняет работу.

— Ты сам-то в это веришь?

— Верю.

— Пиздишь.

Никита садится на высокий деревянный стул. Придвигает тарелку. Берет вилку, с хрустом ломает поджаренный хлеб.

Мы едим в полной тишине. Слышно, как шуршит холодильник в углу, как капает вода из смесителя, как за окном тяжело буксует мусоровоз в снежной каше. Тишина не давит удушьем. Она висит между нами плотной серой завесой. Никто не хлопает ящиками, никто не швыряет кружки в мойку. Просто два мужика жуют сухой завтрак перед длинным рабочим днем.

Пальцы касаются керамического бока чашки с кофе. Смотрю на парня. Он больше не сутулится так отчаянно, как месяц назад. Но внутри него все еще сидит глубокая, незаживающая дыра.

— В субботу поедем за город, — роняю негромко, размешивая сахар ложкой.

Никита замирает с вилкой у рта:

— Куда?

— На дачу под Истру.

— Там снега по пояс. Дом не топили с прошлой зимы.

— Протопим. Дрова в сарае сухие, печь исправна. Запустим генератор, согреем баню.

— Зачем?

— Проветрить мозги. Ты сидишь в четырех стенах полгода. Глаза серые, кожи нормальной не осталось.

— У меня пробный срез первого декабря. Десять дней осталось.

— Возьмешь свои тетрадки с формулами. Вечером сядем у печки, прогоним все билеты.

Никита медленно опускает вилку на край фарфора. Взгляд буравит столешницу:

— Мы будем там вдвоем?

— Вдвоем.

— Без твоих прорабов? Без телефонных разборок по бетону?

— Я отключу рабочий мобильник на двое суток. Оставлю дежурный номер только Ларисе на случай аварии.

— А… она?

— Вера ведет группы в лицее по субботам. У нее своя жизнь.

Парень молчит. Перебирает пальцами край шерстяной толстовки. В темных зрачках шевелится сомнение, смешанное с робким, загнанным глубоко внутрь интересом.

— Там лыжи старые в гараже остались, — произносит он еле слышно, не поднимая головы. — Крепления, наверное, сгнили.

— Я купил новые пластиковые вчера. Лежат в багажнике пикапа. С ботинками твоего размера.

Он вскидывает брови. Уголок рта едва заметно дергается вверх:

— Подготовился, значит?

— Стараюсь.

— Ты на лыжах стоять не умеешь, пап. У тебя колени хрустят, как старые стропила.

— Зато ты летаешь. Покажешь класс.

Никита отодвигает пустую тарелку, вытирает губы бумажной салфеткой:

— Ладно. Поехали. Только мясо сам будешь мариновать. Магазинный шашлык — полное дерьмо.

— Куплю вырезку на рынке в пятницу вечером.

— И лука побольше. Без уксуса.

— Договорились.

Он поднимается со стула. Берет рюкзак с тумбы в коридоре, закидывает лямку на одно плечо.

— В гимназию пора.

— Подбросить?

— Сам дойду. До метро десять минут пешком, снег почти растаял.

— Никита.

Парень останавливается в дверном проеме, оборачиваясь через плечо:

— Чего?

— Сегодня в четыре у тебя урок с Верой.

— Помню.

— Я буду дома в пять. Стою в коридоре, внутрь не захожу.

— Да пофиг мне, где ты стоишь, пап. Главное — руки в карманах держи. Она резкая, врежет по яйцам — глазом не моргнет.

Он криво усмехается, толкает входную дверь, выходит на лестничную площадку. Замок мягко щелкает, отсекая шум лифта.

Я остаюсь на кухне.

Подхожу к раковине, открываю кран, смываю остатки жира с тарелок. Теплая вода бьет по костяшкам пальцев.

В груди впервые за долгие месяцы отпускает тугой железный обруч. Лед не просто треснул — он медленно тает под ногами. Парень согласился поехать со мной. Без криков, без хлопанья дверями, без условий. Сам выбрал остаться рядом.

Вытираю руки льняным полотенцем. Достаю из кармана брюк смартфон.

На экране светится входящее сообщение от Веры:

«Илья Владимирович. Сегодня, двадцать первое ноября, занятие переносится на шестнадцать тридцать по причине заседания кафедры. Прошу подтвердить присутствие ученика».

Пальцы ложатся на клавиатуру.

«Присутствие подтверждаю. Мы ждем вас».

Стираю слово «мы». Пишу сухо:

«Никита дома. Время согласовано».

Отправляю. Экран вспыхивает серой галочкой.

В памяти мгновенно оживает темный угол ее шеи, мокрый кашемир распахнутого пальто, ее горячий судорожный стон прямо мне в губы у дощатой стены вагончика. Внизу живота прокатывается тяжелая, тягучая волна жара. Тело горит от глухого, запертого на замок голода. Хочется приехать в лицей прямо сейчас, зажать ее в пустой аудитории у меловой доски, содрать этот строгий шерстяной костюм, войти глубоко, без прелюдий, заставить выгнуться на деревянной кафедре.

«Держи руки при себе, Грачёв. До первого декабря ты отец ученика».

Запихиваю телефон обратно в карман.

День на стройке проходит на взводе. Семнадцатый корпус монтирует перекрытия десятого этажа. Краны скрипят под порывами сырого ветра. Подписываю накладные, сверяю поставки арматуры, выбиваю скидку у поставщиков бетона. К четырем часам дня бросаю рабочий вагончик, сажусь за руль внедорожника.

Пробки сковывают Ленинградский проспект. Машины ползут черепашьим шагом сквозь мутную снежную жижу.