Отец.

И следом — номер Веры.

Я помню ее низкий, прохладный голос. Помню, как она удержала меня за плечо вчера, когда я хотел швырнуть тетрадь в угол кухни. Ее пальцы были крепкими, сухими. От нее пахло дорогой свободой и покоем. Женщина, приходящая за деньгами, сделала для меня больше, родная мать за полтора года.

Отец хочет затащить ее в постель. Он жрет ее глазами, трогает за пальто, дышит ей в затылок. Он сломает ее, как ломал маму своими проверками, контролем, железными требованиями.

«Она не сдастся», — упрямо стучит в голове.

Я хватаю рюкзак, вылетаю из кабинета в гулкий коридор. Бегу вниз по широкой лестнице, перепрыгивая через три ступени. Охранник на выходе что-то орет мне вслед, но я толкаю тяжелую стеклянную дверь, вырываясь на улицу.

На дворе сырость. Холодный ветер швыряет пригоршни мокрого гравия под ноги.

Я бегу к метро. В голове пульсирует только одна мысль: она должна узнать. Вера должна увидеть эту чертову четверку в журнале. Она обещала прийти завтра, но я не собираюсь ждать завтрашнего вечера.

Вваливаюсь в вагон поезда, сажусь на свободное место, тяжело дыша.

Я знаю адрес лицея, где она читает лекции профильным классам до обеда. Слышал, как отец отдавал распоряжения Ларисе по телефону: «Вторая гимназия при университете, корпус на Моховой».

Через тридцать минут я выхожу на станции в центре. Старые гранитные фасады, шумный проспект, промозглый балтийский сквозняк.

Нахожу нужное здание. Тяжелые дубовые двери, широкое гранитное крыльцо. Студенты и старшеклассники курят у чугунной ограды.

Встаю у водосточной трубы, натягивая капюшон на самый нос.

Жду. Пальцы в карманах стынут до онемения. Проходит сорок минут.

Двери распахиваются. На крыльцо выходит Вера.

На ней то же черное шерстяное пальто с высоким воротником. Темные волосы собраны в гладкий узел на затылке. Кожаный портфель в руке. Она идет по ступенькам быстро, собрано, на высоких устойчивых каблуках. Каждое движение выверено, точно геометрия. Мужики вокруг оборачиваются ей вслед. Какой-то парень в дорогой куртке придерживает ей калитку, пытаясь заглянуть в лицо, но она проходит мимо, даже не кивнув.

Холодная. Неприступная.

Делаю шаг из тени забора, преграждая ей путь на тротуаре:

— Вера Сергеевна.

Она резко тормозит. Каблук цокает о мокрый гранит. Глаза сужаются, в них вспыхивает холодная настороженность:

— Никита? Что ты здесь делаешь?

— Я сдал параметр, — выплевываю я прямо ей в лицо, тяжело дыша от бега и холода. — У доски. Перед всем классом. Четыре балла.

Вера молчит две секунды. Ее брови медленно поднимаются. Напряженное лицо смягчается, в глубине серых глаз загорается знакомый, теплый свет:

— Метод группировки сработал?

— Сработал. Марина чуть челюсть не выронила на стол.

— Молодец, — произносит она просто, без фальшивого восторга. — Ты доказал себе, можешь думать.

Внутри разливается горячая, густая волна гордости. Никакие материнские подачки не стоят этого одного ее слова.

— Вы голодная? — вдруг брякаю я, сжимая кулаки в карманах. — Я знаю кофейню за углом. Отец дал денег на обеды. Пойдемте, я куплю вам этот чертов кофе.

Вера смотрит на меня внимательно. Ее взгляд скользит по моему мокрому капюшону, переходит на разбитую губу:

— Никита, я преподаватель. Мои отношения с учениками ограничены расписанием занятий.

— Да бросьте вы эту чушь про границы! — взрываюсь я, делая шаг ближе. — Вы стоите здесь на ветру! У вас пальцы синие от холода! Я просто хочу сказать спасибо за формулу, ясно вам?!

Она открывает рот, собираясь отрезать, поставить меня на место. Но внезапно у края тротуара с визгом тормозит черный тяжелый внедорожник.

Стекло передней двери опускается. За рулем сидит отец.

Его лицо темное от бешенства. Взгляд буравит меня и Веру, стоящих вплотную на пустой мостовой.

— Садитесь в салон. Оба. Быстро.

Стекло внедорожника бьется о резиновый уплотнитель с тупым стуком. Илья не глушит мотор. Двухтонная махина вздрагивает на холостых оборотах. Капли дождя разбиваются о капот. Грачёв смотрит на нас сквозь лобовое стекло. Желваки на скулах ходят ходуном. Пальцы сжимают кожаный обод руля так, на суставах натянулась белая кожа.

— Пошел ты, пап, — Никита сплевывает под ноги на мокрый асфальт. — Мы кофе идем пить.

— В машину сел, щенок. Живо.

Илья распахивает водительскую дверь, тяжело ступает ботинком в лужу. Он идет на нас широкими шагами. Пальто расстегнуто, ворот рубашки приоткрыт, обнажая напряженную шею. Воздух вокруг него буквально плавится от ярости. Мужчина хватает Никиту за капюшон толстовки, встряхивает:

— Ты почему не в гимназии? Какого черта ты шатаешься по центру города в учебное время?

— Руки убрал! — парень рвется из захвата, бьет отца кулаком по предплечью. — Я сдал этот гребаный параметр! На четыре балла сдал! Слышишь ты, глухой?!

Илья замирает. Хватка на ткани слегка ослабевает, но взгляд не теплеет ни на градус.

— Это повод сбегать с уроков?

— Я поехал сказать Вере Сергеевне! Потому что ей, в отличие от тебя и мамаши, не насрать!

— Никита, прекрати орать на улице, — мой голос звучит сухо, хлестко. Делаю шаг между ними, плечом задевая пальто Ильи. Жар от его тела обжигает даже сквозь мокрую шерсть. — Илья Владимирович, отпустите парня. Он действительно закрыл сложную тему.

Грачёв переводит тяжелый, темный взгляд на меня. Глаза буравят лицо, скользят к моим влажным от дождя губам, цепляют вырез ворота, спускаются к бедрам. В воздухе моментально вспыхивает знакомый тяжелый разряд. Чистый животный голод взрослого самца, застигнутого врасплох.

— Вера Сергеевна, садитесь вперед, — командует он хрипло, понижая тон. — На ветру стоять хватит.

— Я доберусь на метро. Мой рабочий день в лицее закончен.

— Садитесь, я сказал. Поговорим в тепле. Никита, назад.

Парень злобно пинает колесо внедорожника, но послушно лезет на заднее сиденье. Захлопывает дверь с оглушительным треском.

Я колеблюсь ровно две секунды. Ледяной ветер пробирает до костей, мокрый подол пальто липнет к колготкам. Обхожу капот, сажусь на пассажирское место.

В салоне пахнет нагретой кожей, терпким кедром и дорогим табаком Ильи. Грачёв садится рядом, захлопывает дверцу. Пространство мгновенно сжимается. Его широкое плечо находится в нескольких сантиметрах от моего. Он протягивает руку к кнопке климат-контроля, намеренно касаясь тыльной стороной горячей ладони моего обнаженного колена над краем сапога.

Ток бьет прямо в пах. Мышцы внизу живота судорожно сжимаются. Я отдергиваю ногу, вжимаясь спиной в кожаное кресло.

— Границы, Илья Владимирович. Сзади сидит ваш сын.

Грачёв усмехается уголком жестких губ, не поворачивая головы:

— Я просто включил обогрев сидений, Вера. Вы слишком напряжены.

— Поехали уже, — бурчит сзади Никита, натягивая мокрый капюшон на нос. — Тошно на вас смотреть.

Машина срывается с места.

Через двадцать минут колеса шуршат по гладкому бетону подземного паркинга их дома.

Мы поднимаемся в лифте в гробовом молчании. Никита уставился в зеркальный угол. Илья стоит за моей спиной. Чувствую его дыхание на своем затылке. Мужчина доминирует в крошечной кабине, вытесняя весь кислород.

Дверь квартиры распахивается. Никита первым скидывает кроссовки, бросает рюкзак на пол и молча уходит по коридору в свою спальню. Створка захлопывается, но металлический щелчок замка не звучит.

Снимаю пальто. Илья делает шаг навстречу, берет ткань из моих рук. Пальцы перехватывают мои запястья. Держит крепко. Сжимает суставы. Тянет на себя.

— Илья, отпустите, — шепчу я, глядя прямо в его темные, горящие зрачки.

— Ты с ума меня сведешь своей неприступностью, — хрипит он, наклоняясь к моему лицу. Его губы почти касаются моей щеки. Твердый пах упирается мне в бедро сквозь тонкие брюки. — Зачем приехала к нему на Моховую?