— Зачем вы тогда таскаетесь сюда? Ради денег отца?

— Ради договора. До двадцатого декабря я доведу тебя до среза комиссии. Ты получишь свою четверку. Докажешь гимназии, отцу и себе, что ты не ноль. А двадцать первого декабря мы пожмем друг другу руки и разойдемся.

— И вы ни разу не вспомните обо мне?

— Вспомню, когда увижу твою фамилию в списках поступивших на физмат через два года.

Никита замирает. В его взгляде мелькает что-то новое: горькое, взрослое, жесткое. Иллюзия растаяла без следа. Спасательный круг вырван из рук, заставляя плыть самому.

— Пятого ноября, — роняет он глухо. — Четверг. Ровно в шестнадцать ноль-ноль.

— Логарифмические уравнения с параметром. Номера с восьмого по двенадцатый.

— Я решу. Без вашей гребаной помощи решу.

— Вот и проверю.

Натягиваю сапог, превозмогая тупую боль в суставе. Поднимаюсь с пуфа, беру пальто. Поправляю воротник перед большим зеркалом. Лицо бледное, тушь слегка размазалась в уголках глаз.

Никита стоит у входа в коридор, скрестив руки на груди. Больше не плачет. Не просит. Стоит прямо. Дистанция выставлена намертво. Четкая, холодная граница между учителем и учеником.

Беру ручку замка.

В этот момент за входной дверью раздаются тяжелые торопливые шаги. Замок скрежещет от резкого поворота ключа снаружи.

Створка распахивается с ударом.

На пороге стоит Илья.

Пальто распахнуто, мокрая рубашка прилипла к широкой груди, на шее пульсирует вена. В глазах полыхает бешеный, звериный огонь. Он переводит взгляд с моей хромающей ноги на разбросанный по полу лед, затем впивается в лицо сына.

— Приставы арестовали счета, — выдыхает он с хрипом, захлопывая дверь за своей спиной. — Но это херня. Каверина подала заявление в прокуратуру на возбуждение уголовного дела по мошенничеству. Вера, кто ты, мать твою, такая?!

POV: Никита

— Оглохла, Вера Сергеевна? Отец спрашивает, кто ты такая!

Я стою в прихожей, уперев кулаки в бока. Плечи трясет мелкой дрожью. Лед на полу тает, расползается мутной лужей по граниту.

Отец бросает тяжелую связку ключей на консоль. Звенит металл о стекло. Пальто распахнуто. Он делает шаг к Вере, нависая над ней всей массой. Желваки на скулах ходят ходуном.

— Каверина, отвечай. Какое отношение твоя семейка имеет к моим счетам?

Вера даже глазом не моргает. Опирается здоровой ногой на гранит, застегивает верхнюю пуговицу пальто. Ровная. Прямая. Ни капли страха.

— Мой отец был соучредителем вашей первой строительной фирмы, Илья Владимирович. Двадцать лет назад. Вы кинули его на долю в уставном капитале, переписав активы на подставное лицо.

— Сергей Каверин? — отец замирает. Лицо сереет. — Старик давно умер.

— Умер от инфаркта через месяц после вашего рейдерского захвата. А долги остались. Мои юристы вели это дело три года. Наконец суд вынес решение.

— Ты знала? — рычит отец, делая шаг вплотную к ее лицу. — Знала, чей дом топчешь своими каблуками? Специально нанялась сюда?

— Ваш секретарь искала педагога высшей категории. Я лучший предметник в городе. Личные счеты я решаю в арбитраже. С Никитой занимаюсь математикой.

— Вы обе конченые твари! — срываюсь я, швыряя пустой пластиковый стаканчик в стену. — Ты пришла сюда мстить, сука! Мстить за своего сдохшего папашу! Сидела тут, строила святошу, гладила меня по голове!

— Заткнись, Никита! — рявкает отец.

— Сам заткнись! Вы с ней стоите друг друга! Она пришла обобрать тебя до нитки, ты хотел затащить ее на матрас!

Вера медленно поворачивает голову ко мне. В глазах нет злобы. Только тяжелая, давящая усталость.

— Никита, я никогда не смешивала твою учебу с долгами твоего отца. Моя работа здесь окончена.

— Пошла вон! — ору я ей в лицо. — Забирай свои манатки, выметайся нахрен! Чтобы ноги твоей здесь не было!

Она нажимает дверную ручку. Замок щелкает. Хромает на лестничную площадку, даже не взглянув на отца. Дверь захлопывается.

— Доволен, щенок? — отец разворачивается ко мне. Глаза бешеные. — Выгнал единственного человека, способного вытащить тебя из дерьма?

— Она враг! Ты слепой?! Она хочет отнять твою компанию!

— Моя компания выдержит десяток таких исков! А ты вылетишь на улицу через месяц!

— Да насрать мне на твою гимназию! Пошел ты к черту!

Врываюсь в свою комнату, с размаху захлопываю створку двери. Поворачиваю защелку замка.

Падаю на кровать. В ушах пульсирует кровь. Сердце бьется о ребра рваными толчками.

Предали. Все предали. Отец со своими шлюхами и стройками. Вера со своей холодной местью.

Хватаю смартфон с тумбочки. Пальцы дрожат. Экран вспыхивает холодным неоном.

Седьмое ноября.

Открываю мессенджер. Чат: «Ольга Грачёва».

Пять дней назад она прислала ту мерзкую отписку про гастроли и Калифорнию. Я написал ей вчера ночью. В отчаянии, когда в квартире стояла гробовая тишина. Строчил с телефона с разбитым стеклом: «Мама, я согласен на все. Забери меня сейчас. Мне страшно. Я сдохну тут один».

Смотрю на экран.

Новое уведомление. Пришло десять минут назад.

Палец скользит по сенсору. Строка разворачивается.

Два коротких слова. Написаны мелким шрифтом. Без смайликов. Без точек.

«Не могу».

Внутри все обрывается. Желудок скручивает ледяной спазм. Воздух застревает в гортани.

«Не могу».

Не «потерпи». Не «я постараюсь». Не «перезвоню позже».

Просто глухой, окончательный отказ. Точка. Отрезанный ломоть.

Мать не вернется никогда. Ни весной. Ни через год. Ни через десять лет. Ей глубоко насрать, жив я или лежу под забором с разбитой головой.

— Сука… — хриплю в подушку, сминая влажную ткань простыни пальцами. — Какая же ты сука…

Слезы жгут глаза, но я не плачу. Внутри пусто. Выжжено до углей.

Поднимаюсь с кровати. Подхожу к столу.

Палец нажимает на значок корзины в мессенджере.

«Удалить чат?»

«Удалить для всех».

Нажимаю красную кнопку.

Экран моргает. Вся переписка за полтора года стирается в ноль. Пустое серое поле. Будто этого человека никогда не существовало на свете.

Беру смартфон двумя руками. Сжимаю изо всех сил. Пластик корпуса жалобно хрустит. С размаху швыряю телефон об угол кирпичного радиатора!

Стекло взрывается фонтаном мелких блестящих осколков. Черная пластиковая крышка отлетает под кровать. Аккумулятор дымится на ковре.

— Никита! — в дверь барабанит кулак отца. — Открой, твою мать! Что ты там крушишь?!

— Пошел нахрен! — визжу я, хватая со стола учебники.

Рву страницы алгебры пополам. Бумага трещит под ногтями. Логарифмы, синусы, производные — все летит в клочья! Швыряю обрывки в воздух. Белая метель кружится по комнате.

— Никита, я выломаю замок!

— Ломай! Ломай все, урод! Ты сломал мне жизнь, теперь ломай дверь!

Грохот удара. Деревянная коробка трещит. Отец бьет плечом во всю мощь. Металлическая защелка вылетает с мясом из косяка. Створка распахивается настежь.

Отец застывает на пороге. Грудь ходит ходуном под расстегнутой рубашкой. Глаза расширены от ужаса.

В комнате погром. Разорванные книги устилают пол. Разбитый телефон догорает у батареи. Я стою посреди этого мусора, задыхаясь, с окровавленными пальцами — порезался об угол разорванного переплета.

— Ты с ума сошел? — голос отца падает до хриплого шепота. — Что с тобой происходит?

— Она написала «не могу», — говорю тихо, глядя ему прямо в переносицу. Губы дрожат, но я заставляю себя улыбаться жуткой, перекошенной улыбкой. — Слышишь, пап? Твоя идеальная Ольга написала два слова: «Не могу». И все. Конец кино.

Отец медленно опускает руки. Плечи его опадают. Кажется, он постарел на десять лет за одну секунду.

— Никита…

— Не подходи ко мне!

— Сынок…

— Не называй меня так! Ты врал мне полтора года! Кормил байками про гастроли! Ты знал, что она никогда не приедет!

— Я хотел защитить тебя!