— Это преподаватель высшей категории, — чеканит он, глядя на меня через зеркало заднего вида. Глаза тяжелые, налитые свинцом. — Закрой рот.

— Преподаватель чего? Орального мастерства? Ты сам на ее голос стойку сделал. Слюни подбери. Она сказала два слова, у тебя желваки заходили ходуном.

— Еще одно слово, Никита. Одно чертово слово.

— И что ты сделаешь? Врежишь мне? Давай! Попробуй!

Отец шумно втягивает ноздрями холодный воздух из дефлектора. Пальцы сжимают руль так, побелела кожа на суставах.

— Я нанимаю тебе репетитора. Ты будешь сидеть смирно, откроешь учебник, начнешь учиться.

— Пошел ты к черту со своими репетиторами! — выкрикиваю я ему в лицо. — Думаешь, я слепой? Знаю твоих баб. Сначала строят недотрог, ходят в шелковых юбках, потом стонут в твоей спальне по ночам, пока я сижу в наушниках!

— Заткнись, — рычит отец.

Он нажимает кнопку повторного набора на сенсорной панели. Динамики отзываются длинным протяжным гудком. Один. Второй.

— Алло, — раздается тот же женский голос. Теперь он звучит ближе, интимнее, обволакивая салон теплым бархатом. Прохладный, властный, чужой.

Отец сглатывает. Его кадык дергается.

— Вера? Добрый вечер. Говорит Илья Владимирович Грачёв. Звонок сорвался.

— Добрый вечер, Илья Владимирович. Лариса Сергеевна объяснила задачу. Вы ищете педагога для сына. Девятый класс, критическое отставание по профильной математике.

— Да. Сроки сжатые. До двадцатого декабря.

— Программа сложная, — произносит она размеренно. Никакой суеты. Каждое слово отдается низким вибрирующим эхом. — Мальчик мотивирован?

Я срываю капюшон, придвигаюсь вплотную к микрофону на потолке:

— Мальчик тебя на три буквы пошлет с порога, слышишь?! Проваливай туда, откуда вылезла!

Отец молниеносно бьет по экрану, обрывая соединение. Салон снова наполняется воем мотора.

— Ты совсем спятил?! — гремит отец, разворачиваясь ко мне всем корпусом. — Ты сорвал разговор!

— Я спас эту дуру от пустой траты времени! Никаких баб в доме! Никаких твоих подстилок!

— Она педагог! Доцент кафедры!

— Плевать мне на ее кафедру! — ору я, захлебываясь злобой. — Ты притащишь ее в дом, начнешь пялиться на ее ноги, платить ей тройной тариф за красивые глаза, а потом скажешь, она новая хозяйка?!

— Никто не займет место твоей матери, — глухо бросает он, трогая машину с места.

— Заткнись! Не смей произносить слово «мать»!

Мы несемся по мокрому шоссе, обгоняя плетущиеся фуры. Капли дождя с треском разбиваются о лобовое стекло. Дворники метаются из стороны в сторону, оставляя мутные разводы.

Отец молчит всю дорогу. Челюсти сжаты, плечи каменные. Он всегда такой, когда план дает трещину: превращается в бетонную глыбу, готовую раздавить любого встречного.

Машина въезжает в подземный паркинг нашего дома. Визг шин о гладкий бетон режет уши.

— Выходи, — бросает он, щелкая центральным замком.

Я вылетаю из машины, пинаю тяжелую железную дверь к лифтам. Металл отзывается гулким ударом.

Отец настигает меня возле зеркального лифта, хватает за рукав толстовки. Пальцы впиваются в ткань мертвой хваткой.

— Пусти!

— Слушай меня сюда, щенок, — шипит он, прижимая меня спиной к холодной мраморной стене холла. От него пахнет дорогим табаком, терпким кофе, застарелой яростью. — Ты перешел черту. Завтра в гимназии я лично проверю твои хвосты. В четверг эта женщина переступит наш порог. Ты встретишь ее, сядешь за рабочий стол, начнешь писать под диктовку.

— Сдохну, но не сяду!

— Сядешь. Сдашь экзамен. Прекратишь позорить фамилию.

— Твоя фамилия грязь! — кричу я, плюя ему под ноги. — Ты выжил маму! Ты выгнал ее своими гребаными проверками, стройками, вечными приказами!

Его лицо бледнеет. Рука на моем рукаве дрожит мелкой судорогой.

— Ольга сделала выбор сама, — выговаривает он медленно, силясь протолкнуть слова сквозь стиснутые зубы. — Она бросила тебя. Собрала чемодан, улетела за границу. Ей плевать на твою жизнь.

— Врешь! Врешь, скотина!

— Она позвонила тебе хоть раз за этот месяц? — его голос понижается до ледяного свиста. — Написала? Спросила, ел ты сегодня или нет?

Я молчу. Воздух застревает в горле колючим комком.

Двери лифта мягко разъезжаются. Отец отпускает мою куртку, отступает на шаг:

— Поднимайся наверх.

Я влетаю в кабину, жму кнопку тринадцатого этажа. Двери смыкаются, отрезая его высокую темную фигуру.

Квартира встречает запахом полироли, тишиной, сквозняком из распахнутой форточки. Огромный холл, серый паркет, дорогая минималистичная мебель. Мертвый музей. Никаких следов жизни, только стерильный дизайнерский порядок.

Пробегаю мимо кухни, толкаю дверь своей комнаты. Захлопываю створку, поворачиваю металлический фиксатор замка. Щелчок звучит как выстрел.

Сбрасываю рюкзак на пол. Кеды летят в угол, ударяясь о плинтус.

Падаю на кровать лицом вниз, сжимая в кулаках плотное покрывало. Сердце колотится в ребра, готовое пробить кости. В ушах все еще стоит этот чужой, женский голос из динамика. Вера. Слишком уверенная. Слишком спокойная.

Они думают, купят меня. Отец отстегнет пачку купюр, девица нацепит короткую юбку, улыбнется, разложит тетрадки. Станет гладить по плечу, изображать заботу.

Хрен вам всем.

Я вытаскиваю смартфон из кармана. Экран треснут в углу, паутина трещин перечеркивает фотографию на заставке: прошлое лето, море, мама в соломенной шляпе щурится на солнце, смеется.

Открываю мессенджер. Чат с пометкой «Мама».

Последнее входящее сообщение датировано десятым августа: «Никитка, береги себя. Не спорь с отцом».

Пальцы дрожат. Набираю текст, с силой тыча в стеклянный экран:

«Мам. Забери меня. Пожалуйста. Он с ума сошел. Нанял какую-то девку, хочет запереть меня дома с репетитором. Мама, он меня ненавидит. Ответь мне. Купи билет, я прилечу сам. Куда угодно».

Смотрю на зеленую круглую кнопку отправки. Палец зависает над стеклом.

Снизу высвечивается статус: «была в сети вчера в 23:40».

Она не ответит. Снова проигнорирует. Удалит уведомление, сделает глоток коктейля на своей чертовой новой вилле, пойдет танцевать с тем мужиком, ради которого свалила.

Стираю текст. Буква за буквой. Нажимаю кнопку удаления, пока поле ввода снова не становится пустым.

— Ненавижу, — шепчу я в темноту. — Всех вас ненавижу.

В коридоре раздаются тяжелые размеренные шаги. Отец подошел к двери.

Останавливается. Тень от его ботинок перекрывает полоску света под порогом.

— Никита, — раздается глухой голос сквозь массивную дубовую панель.

Я замираю на кровати, сжимая смартфон до боли в пальцах.

— Пошел вон, — говорю тихо.

— Открой замок. Нам нужно обсудить расписание занятий.

— Пошел вон, я сказал!

— Она придет в четверг, ровно в четыре часа. Попытаешься сорвать урок — заблокирую все карты, отключу сеть, выставлю охрану у дверей школы. Ты меня понял?

— Плевать на твои угрозы! Я спущу ее с лестницы!

— Попробуй, — отец делает паузу. — Только помни: это твой последний шанс остаться в гимназии.

Шаги удаляются в сторону его кабинета.

Я вскакиваю с матраса, подхожу к письменному столу. На столе лежит черная тетрадь с вырванными страницами. Беру маркер с толстым красным стержнем.

На белом листе вывожу крупными, корявыми буквами:

«ВЕРА — ПОШЛА ВОН».

Я устрою этой бабе настоящий ад. Она сбежит отсюда в слезах через пять минут после звонка в дверь.

Внезапно ручка двери начинает медленно опускаться вниз. С той стороны, снаружи, тихо поворачивается запасной ключ.

— Он сорвет с тебя скальп прямо в прихожей, Вера, — Лариса с громким щелчком ставит фарфоровую чашку на блюдце.

В душной кофейне пахнет жженым сахаром, крепким эспрессо и сырой осенней листвой.

— Пусть попробует, — я переворачиваю страницу ежедневника, зажимая между пальцами тяжелую металлическую ручку. — Меня интересует академическая программа, а не его истерики.