Подъезжаю к дому без двадцати пять.

Бросаю машину на гостевой стоянке у шлагбаума. Поднимаюсь на тринадцатый этаж.

Ключ мягко проворачивается в замке. Толкаю тяжелую дверь квартиры.

В прихожей пахнет морозным воздухом, сухой кожей и едва уловимым, горьким ароматом ее духов. На вешалке висит черное шерстяное пальто. Под ним стоят аккуратные кожаные сапоги на устойчивом каблуке.

В глубине коридора слышны тихие, размеренные голоса.

— Подставляй координаты вершины параболы, — звучит чистый, прохладный голос Веры. — Минус бэ, деленное на два а.

— Икс равен трем, — отзывается Никита. Спокойно. Без рычания. — Игрек равен минус четырем.

— Строй ветви.

Останавливаюсь в полумраке холла. Снимаю куртку, бесшумно вешаю на плечики. Стягиваю ботинки.

Прохожу по паркету к стеклянным дверям гостиной. Встаю у стены в двух метрах от проема комнаты сына. Руки глубоко в карманах брюк.

Они сидят рядом за широким дубовым столом.

Никита склонился над тетрадью, старательно вычерчивая координатную сетку очинненным карандашом. Вера сидит чуть сбоку. На ней темно-серый шерстяной свитер с высоким глухим воротом, обтягивающий грудь, узкая прямая юбка едва прикрывает колени. Волосы убраны в тяжелый гладкий узел на затылке. Тонкая шея обнажена.

Она чувствует мое присутствие спиной. Плечи едва заметно напрягаются.

Она медленно поворачивает голову в мою сторону.

Наши взгляды скрещиваются в полумраке коридора.

В ее серых гранитных глазах вспыхивает темное, опасное пламя. Взгляд касается моих губ, скользит по расстегнутому вороту рубашки, падает вниз к ремню. Зрачки расширяются. Грудь под свитером высоко вздымается. Она дышит тяжело, жадно. Между нашими телами вибрирует тот самый дикий, сокрушительный ток, готовый снести к чертям все стены, правила и договоры.

— Вера Сергеевна, я начертил, — подает голос Никита, тыча пальцем в бумагу. — Смотрите, парабола пересекает ось в двух точках.

Вера с усилием отрывает взгляд от моего лица. Сглатывает, моргает, возвращая маску абсолютного холода:

— Да. Теперь находи корни через дискриминант.

Она опускает руку на стол. Ее тонкие пальцы слегка подрагивают.

Я отступаю на полшага назад в темноту коридора. Челюсти сжаты до металлического хруста. Стоять здесь — чистая пытка. Но я выстою. Ради пацана. Ради нас обоих.

В семнадцать пятнадцать замок на ее кожаном портфеле сухо щелкает.

— На сегодня все, Никита. Домашнее задание: страница восемьдесят девять, четные номера. Встретимся в пятницу.

— До свидания, Вера Сергеевна.

Шелест страниц. Скрип ножек стула.

Она выходит в коридор, держа портфель перед собой. Идет ровно, собрано, глядя строго перед собой.

Подходит к зеркалу в прихожей. Снимает пальто с плечиков, набрасывает на плечи.

Я стою у консоли, не шевелясь. Ровно два метра дистанции. Ни сантиметром ближе.

— Спасибо за занятие, Вера Сергеевна.

Она застегивает пуговицы. Руки больше не дрожат. Лицо непроницаемое, фарфоровое.

— Пожалуйста, Илья Владимирович. Мальчик готов к срезу на семьдесят процентов. Если закрепит формулы на выходных — сдаст.

— Мы едем за город на субботу и воскресенье. На дачу.

Она замирает. Пальцы задерживаются на поясе пальто. В серых глазах мелькает короткая, теплая искра:

— Это правильное решение. Ему нужен воздух. И вы.

— Спасибо.

Она берется за латунную ручку входной двери, нажимает вниз. Створка мягко распахивается наружу, впуская шум лифтового холла.

Вера делает шаг за порог, оборачивается на секунду, глядя мне прямо в глаза:

— Не давите на него, Илья. Он старается.

— Не буду.

Она кивает, поворачивается и уходит к лифту. Двери кабины смыкаются с тихим звоном.

Закрываю замок на два оборота.

В прихожей остается густой запах миндаля и холода.

Поворачиваюсь к коридору. Никита стоит у стены своей комнаты, держа в руках сборник задач по геометрии:

— Ты удержался, пап. Не полез.

— Я обещал.

— Молодец, — парень усмехается уголком рта, пряча тетрадь за спину. — Пойдем мясо для субботы выбирать в приложении. А то опять купишь жилистую дрянь.

— Пойдем.

Мы проходим на кухню, садимся рядом за широкий стол, включая экран планшета.

POV: Никита

— Ты опять печку неправильно растапливаешь, отец. Заслонку открой, дым в дом повалит.

Отец замирает на корточках перед чугунной дверцей. Сжимает в пальцах обрывок пожелтевшей газеты. Двадцать пятое ноября. Суббота. Полдень. За бревенчатыми стенами старого истринского дома глухо шумит сосновый бор, стряхивая шапки мокрого снега.

— Заслонка открыта, — хрипит он, чиркая охотничьей спичкой. Длинное серное пламя лижет сухую бересту. — Тяга пошла. Смотри на дымоход.

Подхожу ближе. Ставлю на деревянный подоконник жестяную кружку с кипятком. В доме пахнет стылой пылью, сухой сосновой хвоей, остывшей золой и застоявшимся холодом. Генератор на заднем дворе мерно тарахтит, посылая тусклый свет в лампочки под потолком.

Отец захлопывает дверцу печи. Железо глухо лязгает. Он поднимается на ноги, отряхивает ладони от черной сажи о рабочие джинсы. На нем старый вязаный свитер с высоким воротом. Плечи сутулятся. Щетина на челюсти трехдневная, густая.

— Лыжи принес с веранды? — спрашивает он, поворачиваясь ко мне.

— Принес. Стоят у входа.

— Трассу в лесу замело. Надо пробивать целину.

— Сам пробью. Ты на втором шаге сдохнешь.

Отец усмехается уголком жестких губ:

— Проверь сначала, хватит ли у тебя дыхалки обогнать пенсионера.

Он садится на грубый табурет у кирпичного бока печи. Пламя внутри гудит ровным басом, прогревая стылые кирпичи. Жар начинает медленно расползаться по комнате.

Сажусь напротив на деревянный сундук, подтянув колени к груди. Пальцы греются о горячую кружку. В голове крутится один вопрос. Зудит со вчерашнего вечера, когда мы грузили коробки в кузов внедорожника.

— Пап.

— М-м?

— Зачем ты отправил меня к бабке тогда?

Отец замирает. Взгляд упирается в трещину на половице. Губы сжимаются в тонкую полоску. Я жду привычной реакции: рявкнет, пошлет колоть дрова, сменит тему, закроется в панцирь.

Он молчит целую минуту. Слышно только треск горящих березовых поленьев за чугунной заслонкой.

— Я испугался, Никита.

Слово падает прямо в тишину дома. Неприкрытое. Голое.

— Чего испугался? Ты же железный. Строитель мостов.

— Испугался увидеть, как ты найдешь мать в ванне.

Перестаю дышать. Горячая жесть кружки обжигает ладони.

— Она лежала там два часа, — выговаривает он медленно, силясь протолкнуть воздух сквозь сведенную челюсть. — Вода переливалась через край. Красная, темная. Я вернулся с объекта случайно — забыл документы на тендер. Вытащил ее сам. Зажимал вены полотенцами, пока ехала реанимация. Врачи сказали: опоздай я на десять минут, хоронили бы.

— Мне было одиннадцать, — шепчу я, чувствуя, как внутри все стягивает ледяной коркой. — Я помню, ты запер дверь в ванную на ключ и не пускал меня.

— Да. Сказал тебе, прорвало трубу. А сам отмывал кафель хлоркой до утра.

— А потом сдал меня в глухомань.

— Ее увезли в закрытое отделение на восемь месяцев. Поставили тяжелую клиническую депрессию с психозом. Она кричала, бросалась на стены, требовала, чтобы к ней никого не подпускали. Особенно тебя.

— Меня? — голос срывается на сиплый хрип.

— Она твердила: «Я испортила жизнь мальчику, я не мать, уберите его от меня». Я разрывался между клиникой и объектами. Спал по два часа в машине у забора больницы. И решил: деревня, лес, свежий воздух, родная бабушка — безопасное место.

— Безопасное, — кривлю губы. Горькая желчь заливает горло. — Она запирала меня в погреб на засов за разбитую чашку. За то, стирал пыль со стола не той тряпкой.

— Я виноват, — отец поднимает глаза. В них стоит черная, глухая мука. — Виноват, доверился этой старой суке. Думал, родная кровь не сделает зла. Присылал ей деньги, звонил по воскресеньям. Она брала трубку, говорила: «Никитка спит, бегает по лесу, ест парное молоко».