— Никита дома остался?

— Дома. Заказал пиццу, включил фильм.

— Знает, куда ты уехал?

— Знает. Сказал: «Купи приличные цветы».

Уголок ее губ дрожит в робкой улыбке. Пальцы Веры ложатся мне на плечи, стягивая кожу куртки вниз. Вещь падает на банкетку с глухим шуршанием.

— Чай будешь пить?

— К черту чай.

Хватаю ее за талию обеими руками, резко вжимая в дверной косяк. Вера вскрикивает, но звук тут же вязнет в горле. Мои бедра впечатываются в ее бедра. Твердый, каменный пах давит через джинсы прямо в лобок женщины. Огонь вспыхивает мгновенно. Она судорожно втягивает воздух сквозь зубы, пальцы судорожно впиваются в ворот моей хлопковой рубашки.

— Илья… подожди…

— Двадцать первое декабря, Вера. Мой срок настал.

— Поговори со мной.

— Я говорил два месяца подряд! Держал метры, жрал себя живьем, не смел подойти на шаг!

— Ты пришел как кто? — ее голос звенит хрипотцой, дыхание обжигает мне подбородок. — Как отец сдавшего пацана? Как строительный босс, привыкший забирать положенное по контракту?

— Как мужик. Которому ты нужна до кровавых кругов в глазах.

Наклоняюсь к ее губам, прикусывая нижнюю. Вкушаю сладкую мякоть. Вера стонет в поцелуй, приоткрывая рот, запуская пальцы мне в затылок. Ее язык встречает мой. Жадный, сокрушительный голод разрывает остатки рассудка. Моя ладонь скользит по ее спине вниз, сминая тонкий трикотаж платья, задирает подол вверх. Гладкая круглая ягодица оказывается в моей ладони. Кожа раскаленная, бархатная. Сжимаю пальцы, приподнимая ее над паркетом.

— Ты мокрая, девочка… — шепчу ей в губы, сдвигая пальцем тонкую полоску кружевных трусиков.

Пальцы нащупывают влажный, горящий бугорок. Вера выгибается всем телом, запрокидывая голову назад, упираясь затылком в стену. Ее бедра начинают двигаться навстречу моим пальцам. Влажный шелк белья трется о мою кожу.

— Илья… пусти… в комнату идем…

— Здесь стой.

Подхватываю ее под бедра, сажая на узкую деревянную консоль в прихожей. Духи с глухим стуком летят на коврик. Развожу ее колени в стороны, вклиниваясь между ними. Платье задрано до талии. Белая матовая кожа ее длинных ног охватывает мои бока.

— Посмотри на меня, Вера.

Она открывает глаза. В них полыхает первобытная, ненасытная бездна. Губы влажные, припухшие от моих укусов.

— Я смотрю.

— Скажи: ты хочешь этого. Без мыслей о Никите. Без мыслей о школе.

— Хочу тебя, — выдыхает она хрипло, дергая пуговицы на моей рубашке. Ткань с треском расходится, обнажая грудь. — С той самой секунды на кухне у плиты. Возьми меня, Грачёв.

Расстегиваю пряжку ремня одним резким движением. Металл лязгает. Молния на джинсах расходится. Освобождаю раскаленную, пульсирующую плоть. Срываю с нее кружевные трусики, швыряя в темноту коридора.

Приставляю головку к влажному, пылающему входу.

Вера задерживает дыхание, впиваясь ногтями в мои голые плечи.

— Не спеши…

Вхожу медленно, сантиметр за сантиметром. Узкие, обжигающие стенки смыкаются вокруг меня тугим кольцом. Каждое движение отдается в висках ударом молота. Женщина стонет, запрокидывая подбородок, обнажая пульсирующую вену на шее. Вхожу до самого основания, упираясь лобком в ее кость.

— Господи… — вырывается из ее груди прерывистым стоном.

Замираю внутри нее на секунду. Дышу глубоко, вбирая ноздрями запах ее тела, пота, корицы. Мы соединены намертво. Никаких ролей. Никаких договоров. Только мужчина и женщина в пустой прихожей.

Начинаю двигаться.

Первый толчок — длинный, глубокий. Вера подается навстречу, прижимая пятки к моим поясничным мышцам, затягивая глубже. Ее соски сквозь трикотаж платья царапают мою обнаженную грудь. Наклоняюсь, захватываю ртом тонкую ткань вместе с твердым соском, сжимая зубами. Женщина вскрикивает, ее ногти прочерчивают огненные полосы по моей спине.

Ускоряю темп. Шлепки кожи о кожу звучат в тишине прихожей гулкими выстрелами. Деревянная консоль жалобно поскрипывает под ее весом. Вхожу мощно, жестко, выбивая из нее хриплые, прерывистые стоны. Вера сжимает меня внутри с каждым толчком всё сильнее, ее тело начинает судорожно вибрировать.

— Илья… быстрее… я сейчас…

Хватаю ее за бедра, вдавливая в дерево, двигаясь на пределе сил. Огонь затапливает пах, поднимаясь раскаленной лавой по позвоночнику. Ее внутренние мышцы начинают пульсировать, сжимая мой член в сокрушительном оргазме. Вера кричит мне в шею, кусая ключицу, содрогаясь всем телом в протяжной, освобождающей судороге.

Контроль срывает окончательно. Делаю три яростных, глубоких толчка и изливаюсь внутрь нее горячими, тяжелыми толчками. Горло раздирает глухой, победный рык.

Мы замираем.

Тишина квартиры обрушивается тяжелым одеялом.

Ее лоб упирается мне в ключицу. Дыхание Веры обжигает взмокшую кожу. Мои руки продолжают крепко удерживать ее бедра. Внутри нее медленно утихает пульсация.

Медленно выхожу наружу. Опускаю ее босые ноги на паркет. Колени женщины подгибаются, подхватываю ее под мышки, удерживая от падения.

— Жива? — хриплю в ее макушку.

— Жива, — она прячет лицо на моей груди, тихо смеясь сквозь сбитый пульс. — Ты сумасшедший, Грачёв. Прямо у входа.

— Ты сама не пустила меня дальше.

Она поднимает голову. Волосы растрепаны, тушь чуть размазана в уголках глаз, губы припухшие, алые. В серых глазах горит чистое, ровное тепло. Без ледяной учительской брони.

— Пойдем в душ, — шепчет она, беря меня за руку. — Вода горячая есть.

Через час мы лежим на широкой кровати в ее спальне.

За окном метель утихла. На подоконнике мерцает маленькая белая свеча в стеклянном стакане. Простыни пахнут чистым льном и лавандой. Вера лежит, положив голову мне на плечо. Моя ладонь медленно поглаживает ее гладкую спину, пересчитывая позвонки.

— Никита сдал на отлично, — роняет она негромко в полумрак комнаты.

— Знаю. Горжусь парнем.

— Ты изменился, Илья. Перестал ломать стены головой.

— Жизнь научила. Слишком дорого стоили мои стройки.

Она приподнимается на локте, глядя мне прямо в глаза. Взгляд становится серьезным, собранным:

— Завтра воскресенье. Тебе нужно поговорить с ним.

— Поговорю. Скажу правду.

— Не делай из меня его мать, Илья. У него есть своя рана, ее лечить годами. Я могу быть рядом с тобой. Но его семьей стану только тогда, когда он сам сделает шаг навстречу.

— Я помню наш договор. Место Ольги пустое. Ты моя женщина.

Она наклоняется, мягко целует меня в губы. Неторопливо. Спокойно. С полным правом быть здесь.

— Останешься до утра?

— Останусь, — натягиваю одеяло на ее плечи, прижимая женщину к себе.

В кармане моих джинсов, брошенных на кресло у двери, коротко вибрирует телефон. Один раз. Зеленый индикатор сообщений тихо мигает во тьме.

— Ты прочитаешь экран телефона или будешь пялиться на меня до утра, Грачёв?

Прижимаюсь спиной к изголовью кровати. Простыня сползает на бедра. На часах половина десятого вечера. Суббота. Двадцать первое декабря. За стеклом спальни мерцает фонарь, выхватывая из темноты косые полосы снега. На кресле возле платяного шкафа лежит груда его одежды: тяжелые синие джинсы, расстегнутая рубашка, ремень. В кармане брюк вибрирует брошенный аппарат.

Илья медленно поворачивает ко мне голову. Кожа на его мощном плече блестит от остывшего пота. Взгляд мутный, отяжелевший, сытый.

— Плевать на телефон.

— Возьми трубку. Твой сын остался в пустой квартире.

Илья глухо рычит, сбрасывает одеяло, встает во весь рост. Сильное голое тело рассекает полумрак комнаты. Спина исчерчена следами моих ногтей — багровые полосы горят на смуглой коже. Он шагает к креслу, выдергивает мобильник из кармана.

Смотрит на светящуюся панель. Желваки на челюсти еле заметно дергаются.

— Сообщение от завуча. Пишет: «Приказ департамента подписан. Никита Грачёв переведен в десятый класс профильного отделения».