— Вера, — срывается с его губ низким, вибрирующим стоном.

В этот момент за моей спиной Никита делает шаг вперед и застывает, впиваясь глазами в лицо отца, пожирающего меня взглядом посреди площадки.

POV: Илья

— Ты долго будешь ее раздевать прямо при мне, пап?

Голос Никиты звенит тонкой струной из коридора.

Я замираю на пороге собственной квартиры. Пальцы судорожно сжимают кожаную папку с проектной документацией. В горле пересохло. Мой взгляд прикован к губам Веры. Влажным, припухшим, слегка приоткрытым. Глаза скользят ниже: расстегнутый ворот пальто, белая кожа на ключицах, темный свитер, обтягивающий высокую грудь. Она дышит прерывисто, шумно. Пахнет мокрым шелком, горьким кофе, жаром. Мышцы внизу живота сводит спазмом. Дикая, тупая похоть глушит рассудок.

— Зайди в комнату, Никита, — бросаю через силу. Звук выходит сиплым, сдавленным.

— Ага, сейчас! — парень делает шаг вперед, кружка с чаем в его руке кренится, капли брызгают на паркет. — Разбежался! Чтобы вы продолжили жрать друг друга глазами? Слюни подбери! Противно смотреть!

— Илья Владимирович, дайте пройти, — Вера делает шаг ко мне, вскидывая подбородок.

Она пытается протиснуться мимо в узкий лестничный проем. Ткань ее пальто трется о мое бедро. Чистый электрический разряд прошивает тело. Перехватываю ее за предплечье. Пальцы сжимаются сквозь кашемир, ощущая твердую кость.

— Подождите, Вера.

— Пустите руку.

— Вы закончили занятие?

— Тригонометрию разобрали. Домашнее задание записано. Пустите.

— Она показала тебе свои тетрадки, пап? — орет сын из прихожей. Лицо парня перекошено яростью. — Сказала, я не дебил? Или ты просто приперся пощупать ее задницу у порога?

— Заткнись, щенок! — рявкаю на мальчишку, не разжимая пальцев на руке Веры.

— Не смей орать на него в моем присутствии, Илья, — Вера резко дергает кистью, выкручивая запястье. Глаза мечут серые молнии. — Уберите клешни. Немедленно.

Я медленно разжимаю пальцы. Кожа под ее рукавом горит огнем. Хочется затолкнуть ее обратно внутрь, запереть замок на три оборота, прижать спиной к зеркальному шкафу, содрать этот черный шерстяной свитер вместе с лифчиком. Вбить в нее понимание: она принадлежит этому пространству.

Вера отступает на лестничную площадку, поправляя съехавший ремень сумки.

— До четверга, Никита.

— До четверга, Вера Сергеевна, — парень выплевывает слова с неприкрытой горечью, буравя меня ненавидящим взглядом.

Створка лифта распахивается с глухим жестяным звоном. Вера шагает внутрь. Двери смыкаются, отрезая ее холодный профиль.

Захожу в прихожую. Пинком ноги захлопываю дубовую дверь. Замок щелкает, запирая нас вдвоем.

— Чего уставился? — Никита стоит у стены, вцепившись пальцами в бока пустой кружки.

— Ты забыл правила приличия? — швыряю папку на консоль. Металлическая застежка царапает полировку. — Какого черта ты позволяешь себе хамить взрослому человеку?

— Взрослому человеку?! — он с размаху опускает кружку на стекло, керамика трещит. — Да ты стоял на пороге с расстегнутой ширинкой в глазах! Думаешь, я слепой?! Ты приперся со стройки на час раньше, чтобы подкараулить ее у дверей!

— Я приехал проверить твои уроки!

— Врешь, скотина! Ты приехал за ней!

— Никита, закрой пасть!

— Не закрою! — он подскакивает ко мне вплотную, тыча пальцем в мою грудь. В глазах мальчишки стоят злые слезы. — Ты выжил мать! Растоптал ее, заставил свалить на другой конец света! Теперь нашел себе новую бабу помоложе?! Решил заменить Ольгу этой репетиторшей?!

— Никто не заменяет твою мать!

— Заменяет! Ты платишь ей двойной тариф, чтобы она сидела со мной подольше! Просишь говорить со мной про Ольгу! Делаешь из нее хозяйку в этом гребаном склепе!

— Я пытаюсь вытащить тебя со дна, ублюдок! — хватаю его за грудки, встряхивая. Ткань толстовки трещит под моими пальцами. — Ты завалил три четверти подряд! Ты швыряешься стульями в учителей! Если тебя вышвырнут из гимназии, тебя закроют в специнтернате для трудных подростков! Я плачу Вере за математику!

— Ты хочешь трахнуть ее на этом столе! — визжит он прямо мне в зубы. — Скажи, не хочешь! Ну?! Скажи правду, мужик ты или кусок говна?

Воздух выбивает из легких. Пальцы на его толстовке разжимаются. Я отступаю на полшага назад, тяжело дыша через нос.

В прихожей повисает гулкая тишина. Слышно шум воды в трубах отопления.

— Моя личная жизнь тебя не касается, — произношу глухо, чувствуя свинцовую тяжесть в висках.

— Касается! — Никита вытирает нос рукавом. — Пока ты тащишь своих баб в этот дом — касается! Вера нормальная! Она единственная, кто не врал мне про мать! Она сказала правду: Ольга свалила, потому что слабая! А ты хочешь превратить ее в очередную шлюху на одну ночь!

— Вера Сергеевна преподаватель, — чеканю каждое слово. — И останется им до двадцатого декабря.

— Посмотрим, — цедит он, кривя губы. — Если ты тронешь ее хоть пальцем, я расскажу завучу. Расскажу всей гимназии, ты покупаешь училок сыну для собственных постельных утех. Посмотрим, получишь новые подряды на набережной.

Парень разворачивается, топает по паркету в свою комнату. Дверь захлопывается с такой силой, со стены слетает декоративная рамка с графическим наброском моста. Стекло разлетается на мелкие осколки у моих ног.

Я стою посреди коридора. Челюсти сжаты до металлического хруста.

Щенок прав. Каждое его слово попадает в яблочко.

Я хочу эту женщину до боли в паху. До темных кругов перед глазами. Ее ледяное презрение заводит сильнее любого кокетства. Она ставит меня на колени одним движением брови. Держит удар, закрывает сына от моих вспышек гнева, вытаскивает из пацана остатки человеческого разума.

Прохожу на кухню. Наливаю полный стакан скотча. Залпом выпиваю терпкую, обжигающую жидкость. Алкоголь растекается по венам теплом, слегка притупляя пульсацию в висках.

На столе лежит раскрытый учебник алгебры. Рядом — синяя ручка Веры. Она забыла ее возле исписанного листа в клетку.

Беру ручку в пальцы. Тяжелый матовый металл. Хранит тепло ее кожи. Подношу к лицу: едва уловимый след миндаля и горького табака.

Двадцать четвертое октября.

До пересдачи осталось меньше двух месяцев.

Достаю телефон, открываю чат с Ларисой:

«Подготовь дополнительное соглашение к договору с Кавериной. Увеличь почасовую ставку на пятьдесят процентов. Пункт: выезд на дом три раза в неделю».

Отправляю сообщение. Через минуту экран загорается ответом секретаря:

«Илья Владимирович, Вера Сергеевна только прислала официальный отказ от расширения графика. Настаивает на двух днях строго по сорок пять минут».

Сжимаю телефон в руке так, трещит защитное стекло.

Сука. Ставит мне условия. Дистанцируется. Заметила жадный блеск в моих глазах, испугалась вспышки ревности Никиты.

Набираю ее номер. Длинные гудки режут тишину кухни. Раз. Два. Три. Пятый. На шестом раздается щелчок:

— Да, Илья Владимирович.

Голос ровный, прохладный, с легким металлом. Шум улицы на заднем плане: шелест шин по мокрому асфальту, гудки автомобилей.

— Вы забыли ручку на столе, Вера Сергеевна.

— Оставьте себе. Купите новую на сэкономленные деньги.

— Лариса говорит, вы отказались от дополнительных часов.

— Отказалась. Наш договор остается в силе в прежних объемах: вторник, четверг, сорок пять минут.

— Парень делает рывок в учебе. Ему нужно закрепить материал.

— Парню нужен покой, а не ваше сексуальное бешенство в прихожей! — ее голос срывается на тихий, яростный шепот. — Вы понимаете, устроили на глазах у собственного ребенка?

— Я смотрел на красивую женщину.

— Вы жрали меня глазами, как кусок мяса на витрине! Никита четырнадцатилетний пацан, брошенный матерью! У него травма брошенности размером с дом! А вы устраиваете брачные танцы у него под носом!

— Мне плевать на эти танцы, если я хочу вас, Вера.