— Мы занимаемся математикой, Никита.

— Он просил прощения за бабушку? За тот подпол?

— Я не обсуждаю действия твоего отца. Первое задание: логарифм по основанию два от разности икс и игрек равен трем. Пиши.

Парень вздрагивает, будто получил пощечину. Губы кривятся в знакомой обиде:

— Вы реально включили робота? Вам вообще насрать, происходило здесь вчера?

— Мне интересна область допустимых значений этого уравнения, — отчеканиваю я, не сводя взгляда с белого листа. — Если ты намерен обсуждать свои семейные травмы — обратись к профильному психологу. Я преподаватель лицея. Мой час стоит денег твоего отца. Пиши первую строчку.

Никита шумно втягивает воздух сквозь зубы. Пальцы сжимают шариковую ручку так, трещит пластиковый корпус.

— Сука холодная, — цедит он шепотом.

— Область допустимых значений, Грачёв. Аргумент логарифма строго больше нуля.

— Икс минус игрек больше нуля. Икс больше игрека. Довольны?!

— Второе уравнение системы. Основание четыре.

— Сама пиши!

— Никита, у нас осталось тридцать восемь минут. Если ты тратишь их на хамство — я отмечаю занятие как сорванное, закрываю ведомость и ухожу. Решение за тобой.

Секундная стрелка делает круг. В комнате слышно только наше дыхание. Парень буравит меня взглядом, надеется нащупать жалость, слабость, щель в броне. Натыкается на абсолютный лед. Ни тени прежней теплоты. Никаких прикосновений к макушке. Только сталь академического протокола.

Он со стуком опускает ручку на лист. Начинает выводить формулы:

— Основание четыре приводим к основанию два. Выносим одну вторую перед знаком.

— Дальше.

— Умножаем обе части на два.

— Знак сохраняется?

— Сохраняется, двойка положительная.

— Записывай следствие.

Ручка царапает клетку. Никита пишет остервенело, с нажимом, вымещая злобу на безответных цифрах. Логика щелкает как часовой механизм. У пацана феноменальная хватка, когда он перестает растекаться в истериках.

Время ползет вязко, тяжело. Ни одного лишнего слова.

В семнадцать сорок пять я поднимаюсь со стула, забирая часы с поверхности стола:

— Номера сто двенадцать и сто тринадцать. Домашний вариант. В четверг в шестнадцать ноль-ноль.

Никита замирает с опущенной головой. Пальцы перебирают край тетради:

— Вера Сергеевна.

— Слушаю тебя.

— Вы правда… больше никогда не спросите про мать?

Смотрю на его острые лопатки под черной тканью. Внутри поднимается колючая жалость, но я давлю ее сапогом. Сдамся — стану новой матерью, которую он возненавидит при первом же конфликте.

— Никогда, Никита. Твоя семья — твое дело. Мое дело — твоя пересдача двадцатого декабря.

Застегиваю молнию сумки.

Выхожу в коридор.

Илья стоит у стены, прислонившись спиной к темному зеркалу гардероба. Руки скрещены на груди. В глазах плещется отчаяние зверя, загнанного в капкан.

— Вера, выпей со мной кофе. Пять минут.

— До четверга, Илья Владимирович.

Надеваю пальто, не позволяя ему подойти. Щелкаю замком, распахиваю тяжелую входную дверь.

Выхожу на лестничную площадку, и в этот момент прямо под мои ноги падает белый конверт, прилепленный скотчем к наружной ручке двери. На бумаге кривым женским почерком выведено: «Илье Грачёву от Ольги. Срочно в руки».

POV: Илья

— Никита, выйди из комнаты, нам надо поесть.

Я стучу костяшками пальцев по дубовой филенке. Звук разносится гулким эхом по пустому коридору.

Тишина.

Десятое ноября. На часах половина восьмого вечера. В квартире стоит промозглый холод сквозняка: в его комнате снова приоткрыта форточка. Из щели под дверью не пахнет гарью, но там темно. Ни шороха, ни скрипа кроватных пружин.

— Я заказал горячее из ресторана. Твой любимый стейк, овощи гриль. Поставлю на стол.

— Жри сам свой стейк, — глухо долетает сквозь дерево. Голос плоский, безжизненный, будто из глубокого колодца.

Сжимаю пальцы в кулак, опуская руку вдоль бедра. В груди поднимается липкая, тяжелая паника. Это хуже его воплей. Хуже мата, погрома, битых тарелок и разбитой фары внедорожника. Пацан замкнулся в глухом склепе. Перестал кричать.

«Только математика», — вчера отчеканила Вера, выставив между нами границу в два метра. Она ушла, оставив конверт Ольги валяться на граните у порога. Внутри конверта лежала стандартная нотариальная доверенность на право выезда за границу с припиской: «Подпиши отказ от алиментов, я не стану претендовать на московскую квартиру». Ни слова о Никите. Обычный деловой размен остатков брака. Я сжег эту бумагу в раковине за минуту.

Пальцы касаются деревянного наличника:

— Никита, открой замок. Я не стану тебя учить. Посидим на кухне.

— Зачем?

— Поговорить надо. По-человечески.

За дверью наступает пауза. Слышен щелчок защелки. Створка приоткрывается на узкую щель.

Никита стоит в полумраке. Черная толстовка висит на тощих плечах мешком. Глаза запали, под нижними веками залегли фиолетовые круги. Взгляд уперт в пряжку моего ремня:

— О чем говорить, пап?

— О нас с тобой. О школе. О бабушке.

— Про бабку я все услышал позавчера.

— Я не знал про подпол, Никита. Поклясться готов. Я оставил тебя там, мать лежала с разрезанными венами в реанимации.

Парень медленно поднимает глаза. В темных зрачках застыл лед:

— И че?

— Что «и че»?

— Мне теперь пожалеть тебя надо? Сказать: «Молодец, папа, ты отлично выкрутился»?

— Я виноват перед тобой. Слышишь? Виноват на сто процентов.

— Слышу. Легче стало? Совесть почистил?

Слова бьют хлестко, без замаха. В горле встает сухой ком. Я привык ломать сопротивление чиновников, давить подрядчиков, выбивать согласования. Здесь мои рычаги бесполезны. Все мои миллионы, связи, техника — пустой мусор. Я не знаю, какими словами говорят с собственным искалеченным ребенком.

Раньше между нами стояла Вера. Холодная, строгая, державшая удар за нас обоих. Она находила нужные фразы, переводила его подростковую злобу на язык уравнений, гасила взрывы одним движением брови. Теперь переводчика нет. Вера отступила на выверенную дистанцию, оставив меня один на один с руинами.

— Никита, давай я помогу с алгеброй. Ты решал логарифмы?

— Сам решу.

— Покажи тетрадь. Вера задала сто двенадцатый номер. Я помню формулы приведения, помню свойства степеней.

Парень кривит губы в мерзкой ухмылке:

— Ты помнишь, стоишь посреди коридора и пускаешь слюни на ее юбку. Вот это ты помнишь четко.

— Хватит полоскать эту тему! — голос срывается на опасный хрип, но я тут же беру себя в руки, сжимая челюсти до скрежета. — Прекрати. Я держу слово. Вчера я стоял у стены, не подошел к ней.

— Потому что она послала тебя нахрен! Сказала: «Дистанция два метра». Ты для нее просто мешок с бабками, оплачивающий часы.

— Пусть так. Тебе какое дело?

— Такое. Хватит лезть ко мне со своей заботой. Тошнит.

Он делает шаг назад, собираясь захлопнуть створку.

— Стой! — успеваю выставить ладонь, удерживая полотно. — Поужинай со мной. Просто сядь напротив.

— Я не голоден.

— Ты не ел со вчерашнего вечера!

— Мое дело.

— Никита, я отец тебе, черт побери!

— Биологический родитель, — выплевывает он фразу Веры с ядовитой точностью. — Помнишь? Учительница сказала: взрослые часто совершают подлые поступки. Сбегают, прячутся за стройками.

— Вера не знает всей картины!

— Она знает главное: ты трус, боящийся остаться в тишине.

Парень с силой дергает ручку на себя, вырывая дверь из моих пальцев. Металлическая защелка с сухим щелчком встает на место.

Остаюсь в пустом коридоре.

Ладони горят огнем. Дышу тяжело, рвано, уперев лоб в холодное полированное дерево. Провал. Полный, безоговорочный разгром. Каждый мой шаг делает пропасть между нами глубже. Я пытаюсь дотянуться, а натыкаюсь на частокол из собственных грехов, лжи и чужих цитат.