Мы выходим в темный коридор.

Отец стоит у зеркального шкафа в прихожей. Рубашка расстегнута на три пуговицы, на мощной груди блестит цепочка. Он держит в руке стакан с минералкой, буравя нас тяжелым, раскаленным взглядом. Он слушал наш разговор. Стоял под дверью все двадцать минут, ловя каждое слово о бросившей нас Ольге.

— Закончили? — его голос хрипит от подавляемого бешенства.

— Закончили, Илья Владимирович.

Вера протягивает руку к своему пальто на вешалке. Отец резко перехватывает ткань первым, снимает кашемир с плечиков. Становится вплотную позади нее, разворачивая полы пальто. Его широкая грудь прижимается к ее лопаткам. Бедро мужчины нагло касается края ее узкой юбки. Он наклоняется к самой ее шее, шумно втягивая запах духов:

— Задержись на пять минут. Мне нужно подписать акт сдачи часов.

— Документы подписаны секретарем Ларисой, — сухо роняет Вера, пытаясь сделать шаг вперед, но отец удерживает ворот пальто мертвой хваткой.

— Я хочу поговорить лично.

В этот момент его свободная рука скользит вниз, пальцы с силой сжимают тонкую талию Веры сквозь свитер, прижимая ее ягодицы к своему отвердевшему паху. Вера коротко выдыхает сквозь сжатые зубы, ее шея покрывается алыми пятнами. Она не бьет его, не кричит. Только запрокидывает голову назад, встречаясь со мной ошарашенным взглядом.

В прихожей повисает удушливое, голое напряжение.

Я стою в двух метрах от них, вцепившись пальцами в дверной наличник. Челюсть сводит судорогой. Внутри все полыхает дикой, бешеной ревностью.

Внезапно экран брошенного на консоль смартфона отца вспыхивает ярким синим светом.

На стекле крупными буквами высвечивается входящий международный видеовызов: «ОЛЬГА ГРАЧЁВА».

POV: Илья

— Сбрось этот звонок, отец. Сбрось прямо сейчас.

Никита делает шаг вперед из полумрака коридора. Кулаки в карманах штанов дрожат. Лицо белое, с синюшным отливом под глазами.

Экран на мраморной консоли продолжает мерцать синим неоном. Вибрация ползет по камню, дребезжит о брошенные автомобильные ключи. «ОЛЬГА ГРАЧЁВА».

Я медленно разжимаю пальцы на талии Веры. Жар ее тела моментально исчезает, сменяясь холодом сквозняка из прихожей. Делаю шаг назад. Хватаю телефон, нажимаю красную кнопку сброса. Экран гаснет.

— Поговори с ней, пап, — ядовито шипит Никита, кривя разбитую губу. — Скажи, ты занят. Скажи, прижимаешь репетитора к шкафу прямо у меня на глазах. Она оценит твой прогресс.

— Никита, пошел в комнату.

— Да пошел ты сам!

Парень разворачивается, срывается с места. Створка его комнаты захлопывается с оглушительным треском. В холле дрожит хрустальная подвеска на люстре.

Поворачиваюсь к Вере.

Она уже застегнула ворот пальто на все пуговицы. Рука лежит на замке входной двери. Лицо непроницаемое, серое, точно отполированный гранит. В глазах застыла стужа.

— Вы переходите все допустимые рамки, Илья Владимирович.

— Вера, подожди.

— Я ухожу.

— Останься на пять минут. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» царапает горло наждаком. Я не произносил его лет десять. Ни перед партнерами, ни перед чиновниками министерства.

Вера замирает у порога. Ее тонкие брови ползут вверх.

— Вы просите? Строительный магнат вспомнил вежливые слова?

— Зайди на кухню.

Она медлит, буравя меня взглядом, потом резко выдыхает сквозь зубы:

— Ровно пять минут.

Мы проходим в кухню. Вера не садится. Встает у высокого барного стула, опираясь ладонями на спинку. Кашемир пальто скрывает фигуру, но я помню упругость ее бедер под своими пальцами минуту назад. Помню, как она судорожно втянула воздух, когда я прижался пахом к ее пояснице. Внизу живота до сих пор ноет тяжелый, голодный спазм.

Наливаю в стакан ледяную воду из кулера, выпиваю залпом.

— Я слышал ваш разговор у него в комнате.

— Вы подслушивали под дверью собственного сына. Мерзкая привычка.

— В моем доме нет секретов, угрожающих его безопасности.

— Вы сами главная угроза его безопасности, Илья. Вы давите пацана своим контролем.

— Ольга бросила его полтора года назад, — обрываю жестко, ставя пустой стакан на остров. — Улетела в Майами к своему фитнес-инструктору. Сказала: «Я хочу пожить для себя, ты задушил меня своими стройками». Мальчишке наврала про гастроли и скорое возвращение. Кормила завтраками восемнадцать месяцев.

— Я знаю.

— Он ждет ее сутками. Пишет сообщения, стирает. Вбил себе в башку дату четырнадцатого октября.

— Вы сами виноваты, скрывали правду. Надо было сказать сразу: мать не вернется.

— Сказать четырнадцатилетнему пацану, родная мать променяла его на пляж и молодого альфонса? Вы в своем уме, Вера?

— Лучше жестокая определенность, жизнь в иллюзии!

— Вы легко рассуждаете со стороны, сидя на учительской зарплате!

— Моя зарплата здесь ни при чем!

— При чем! Вы берете деньги, строите из себя святую! Но парень слушает вас! Он впустил вас в свою комнату! Вы взяли его за руку!

— Это профессиональный контакт!

— К черту профессии! — делаю шаг вперед, сокращая расстояние между нами до полуметра. — Поговорите с ним о матери.

Вера отступает назад, упираясь бедром в край тумбы:

— Что?

— Поговорите с Никитой об Ольге. Объясните ему ситуацию. Вправьте мозги.

— Вы с ума сошли?!

— Он верит вам. Мне скалится, орет матом, швыряет посуду. Любое мое слово воспринимает в штыки. Если я скажу: «Ольга сука, забывшая про тебя», он выпрыгнет в окно!

— Это ваша сыновняя трагедия, Илья! Вы отец!

— Я исчерпал ресурс! Понимаете вы это своей профессорской головой? Я не умею подбирать сопли! У меня на объектах бригады по двести мужиков стоят по струнке, а дома четырнадцатилетний волчонок рвет мне глотку!

— Наймите кризисного психолога.

— Трое психологов ушли через неделю! Он посылает их на пороге! А вас слушает. Сидит рядом, решает чертовы модули, заглядывает в рот.

— Я не стану семейным громоотводом.

— Вера, я заплачу любую сумму.

— Хватит совать мне свои подачки! — ее голос срывается на звонкий фальцет. Глаза мечут молнии. — Вы пытаетесь сделать из меня прокладку между собой и ребенком! Суррогатную мать, психотерапевта, удобную бабу на побегушках!

— Я прошу помочь спасти пацана!

— Вы просите меня сделать за вас вашу работу!

— Да, черт возьми, прошу! — кричу я, хватая ее за плечи через кашемир пальто. — Потому что вижу: парень катится под откос! Если он завалит пересдачу двадцатого декабря, комиссия передаст дело в комиссию по делам несовершеннолетних! Его выкинут из гимназии!

Вера тяжело дышит. Ее пальцы упираются мне в грудь, сминая рубашку. Мы стоим вплотную. Глаза в глаза.

— Отпустите плечи, Илья.

— Пообещайте поговорить с ним. Один раз.

— Вы манипулятор.

— Я защищаю сына единственным доступным способом.

Она молчит. Секунды капают в тишине. Слышно, как за окном шумит вечерний город.

— Один раз, — роняет она тихо, с расстановкой. — На следующем занятии двадцать второго октября. И только в контексте его эмоциональной концентрации на уроках. Больше никаких вмешательств в вашу личную жизнь.

— Договорились.

Я не разжимаю рук. Мои ладони скользят по рукавам ее пальто вниз, находят ее тонкие запястья, сжимают кости. Пальцы горячие. Тяну ее на себя. Сантиметры между нашими лицами тают.

— А с нами что делать будем, Вера?

— С нами ничего нет.

— Лгунья, — мой шепот касается ее приоткрытых губ. — Твое сердце колотится как бешеное. Ты потеешь от одного моего взгляда.

— Это адреналин от вашего хамства.

— Это желание, девочка. Чистое, голое желание.

Наклоняюсь ниже. Мои губы мажут по ее щеке, касаются чувствительного места за мочкой уха. Вера вздрагивает всем телом. Судорожный, прерывистый выдох вырывается из ее груди. Она не отталкивает меня. Пальцы на моей рубашке сжимаются сильнее, притягивая ближе. Жар вспыхивает между нами с новой сокрушительной силой.