Сзади раздается негромкий, ясный голос Никиты:
— Пап, а кто такой Аркадий Каверин, который придет меня топить двадцатого числа?
Глава 34.
POV: Илья
— Стой на месте, Вера!
Перехватываю ее за запястье прямо на лестничной площадке тринадцатого этажа. Силой тяну на себя. Дверь квартиры Грачёвых за спиной со стуком прикрывается, отсекая Никиту в прихожей.
— Пусти руку, Илья, — цедит она сквозь зубы, упираясь сапогами в гранитные плиты.
— Ты слышала вопрос сына? Слышала, про кого он спросил?
— Слышала. Аркадий Каверин — председатель комиссии департамента. Мой дядя.
— Ты подставила пацана? Решила отомстить мне через его аттестат?
Вера резко вскидывает подбородок. В серых глазах закипает ледяная ярость. Она дергает кистью, высвобождая пальцы из моего захвата.
— Пошел ты к черту со своими подозрениями, Грачёв! Я вчера битый час доказывала в департаменте: мальчик подготовлен блестяще! Лично выбивала допуск к срезу!
— Тогда почему поставили именно твоего родственника?
— Случайное совпадение графиков распределения чиновников! Аркадий Семенович курирует седьмой округ. Он принципиальный, сухой мужик. Взятки не берет, на жалость плевать хотел.
— Он станет топить Никиту?
— Если парень растеряется — утопит. Если решит билет без единой ошибки — поставит пятерку и пожмет руку.
Суббота. Седьмое декабря. Десять утра. За узким окном подъезда висит плотная зимняя муть, сквозь щели рам свистит сквозняк. В полумраке лестничного пролета пахнет морозным кашемиром ее пальто, горьким табаком, кожей и запертым между нами раскаленным электричеством.
Делаю шаг вперед. Впечатываю ее лопатками в стену возле лифта. Ладони упираются в холодный бетон по обе стороны от ее головы.
— Отойди, Грачёв.
— Не отойду.
— Дистанция два метра!
— К черту метры! — выдыхаю прямо в ее влажные, приоткрытые губы. — Пацан знает всё. Он спросил меня в лоб: нравится ли мне училка!
Вера замирает. Грудь под плотным шерстяным сукном вздымается, ударяясь о мою грудную клетку. Зрачки расширяются, затапливая серую радужку темным, опасным омутом.
— Что ты ему ответил?
— Сказал правду. Нравится. До бешенства нравится. Каждой жилой хочу тебя.
Она тяжело, шумно сглатывает. Пульс на тонкой шее бьется как безумный.
— Илья…
— Он дал добро, Вера. Слышишь меня? Четырнадцатилетний волчонок сказал: «Если будете спать вместе после школы — орать не стану. Только мамой ее не называй».
— Он ребенок…
— Он взрослый мужик, соображающий побольше нас с тобой! Он видит: я с ума схожу каждую ночь! Пялюсь на твою забытую чашку на кухне!
Моя правая рука отрывается от стены, ложится ей на талию, сминая кашемир пальто. Притягиваю ее тело вплотную к своему паху. Твердый стояк давит через джинсы прямо в лобок женщины. Жар вспыхивает мгновенно, сжигая остатки рассудка. Вера судорожно выдыхает, запрокидывая голову к бетонной стене. Ее бедра подаются навстречу, отвечая на давление. Влажный, пьянящий запах чистого женского возбуждения ударяет мне в ноздри.
— Ты с ума сошел… здесь лестница… — шепчет она с хрипотой, пальцы судорожно впиваются в ворот моей куртки.
— Поедем ко мне в офис, — рычу ей в губы, прикусывая нижнюю до солоноватого привкуса. — Закрою кабинет на засов. Разложу прямо на чертежах, сдеру эти чертовы чулки, войду глубоко. Заставлю выть от кайфа.
— Нет…
— Ври дальше, девочка! Ты мокрая насквозь! Твое тело дрожит под моими руками!
Ладонь скользит под полы распахнутого пальто, находит край юбки, задирает ткань вверх. Пальцы обжигаются о голую горячую кожу бедра выше кружева чулка. Нащупываю влажный шелк трусиков, с силой надавливаю ладонью на горящий бугорок. Вера всхлипывает, вцепляясь ногтями в мои плечи, приподнимаясь на цыпочки, вжимаясь пахом в мою руку.
— Илья… господи… перестань…
— Скажи, хочешь меня. Скажи сейчас же!
— Хочу… — вырывается из ее горла стоном капитуляции. — Хочу тебя, черт побери…
Она сама подается вперед, накрывая мои губы жадным, голодным поцелуем. Язык сплетается с моим языком. Горячо. Горько. Сладко. Прижимаю ее ягодицу к себе, поднимая над полом, готовый войти прямо здесь, на пыльной площадке.
Внезапно в глубине шахты лифта оживает механизм. Трос с лязгом натягивается, кабина с гулом начинает ползти вверх с первого этажа.
Вера резко упирается ладонями в мои ключицы, с силой отталкивая меня назад. Пальто распахивается, юбка с шорохом опускается на колени. Она тяжело дышит, прижимая дрожащие пальцы к распухшим от поцелуев губам. Глаза горят лихорадочным блеском.
— Хватит, — голос срывается, но звенит металлом.
— Вера…
— Я сказала: хватит!
Она лихорадочно поправляет подол юбки, застегивает пуговицы пальто до самого подбородка, пряча обнаженную шею. Спина прямая, как струна.
— Ты опять закрываешься в панцирь?
— Я спасаю остатки твоей семьи, идиот! — шепчет она яростно, глядя на табло лифта, отсчитывающее этажи. — Если мы переступим черту сейчас — всё рухнет! Никита увидит грязь! Подумает, мы использовали его уроки как прикрытие для случки!
— Он не подумает так!
— Подумает! Он четырнадцатилетний пацан, у которого мать вырвала кусок сердца! Ему нужна стабильность, а не наши потрахушки на лестничной клетке!
Лифт со звоном останавливается на двенадцатом этаже, двери открываются, слышны голоса соседей. Мы замираем в полумраке, прислушиваясь к звукам.
Вера глубоко вдыхает морозный воздух сквозняка, выравнивая сбитое дыхание:
— Слушай меня внимательно, Грачёв. После пересдачи закончим.
Слово звучит как удар молота по наковальне.
— Что закончим?
— Всё. Двадцатого декабря Никита заходит в аудиторию департамента, тянет билет, сдает стереометрию и тригонометрию. Комиссия ставит оценку в ведомость. Я забираю подписанный закрывающий акт по договору лицея и выхожу из здания. Навсегда.
— Ты не посмеешь уйти!
— Посмею. В качестве репетитора мои полномочия истекают двадцатого декабря. Точка.
— А мы с тобой?
Она делает шаг к ступеням, ведущим вниз. Поворачивает бледное фарфоровое лицо. В серых глазах застыла мучительная, взрослая решимость:
— Если ты хочешь быть со мной — приходи двадцать первого декабря. Не в лицей. Не на урок. Ко мне домой. Приходи как мужчина к женщине. Без роли отца проблемного подростка. Без договоров и чеков.
— Вера…
— Никаких контактов до пересдачи, Илья. Никаких прикосновений. На занятиях десятого и восемнадцатого декабря ты остаешься на своих объектах. Мы занимаемся строго по таймеру. Понял меня?
Смотрю на ее острые скулы. На сжатые кулаки в карманах пальто. Женщина ставит на кон всё, заставляя меня играть по взрослым, чистым правилам. Без полумер. Без дешевых уступок похоти.
— Понял, — выговариваю глухо, чувствуя свинцовую тяжесть в груди. — Двадцатого декабря он сдаст. Двадцать первого я приду за тобой.
— Договорились.
Она разворачивается и начинает быстро спускаться по лестнице. Каблуки сухо стучат по бетону. Хлопает тяжелая дверь переходной лоджии.
Остаюсь один на площадке.
Дышу рвано, шумно. Руки все еще помнят бархатную жару ее обнаженной кожи, влажный шелк, запах миндаля и женского тела. Внизу живота тянет тяжелым огнем. Пауза. Две недели абсолютной изоляции. Испытание на прочность для каждого из нас.
Поворачиваюсь, толкаю дверь квартиры.
Вхожу в прихожую. Щелчок замка встает на место.
Никита сидит на пуфе у зеркала, натягивая зимние кроссовки. Рядом лежит рюкзак с тетрадями. Сын поднимает голову, впивается взглядом в мое помятое лицо. В глазах мальчишки нет злобы — только острое, насмешливое понимание:
— Догнал ее?
— Догнал.
— Поговорили?
— Поговорили.
Парень завязывает шнурок двойным узлом, поднимается во весь рост:
— Она права насчет дяди, пап. Аркадий Каверин — лютый препод. Я пробил его по сайту олимпиадников. Он валит даже стобалльников, если видит грязь в чертежах.
