— В четверг, ровно в шестнадцать ноль-ноль. К этому времени на столе должны лежать выполненные номера сорок пять и сорок шесть из открытого сборника. Без напоминаний.

Застегиваю портфель, поднимаюсь со стула.

Выхожу в коридор.

Илья стоит у противоположной стены, скрестив руки на груди. Он не уходил в кабинет. Он стоял здесь все сорок минут, вслушиваясь в каждое слово, в каждый звук за дверью. Пиджак сброшен на консоль. Рубашка расстегнута на две пуговицы, обнажая ключицы и темную поросль волос на груди. Взгляд тяжелый, темный, жадный.

— Вы закончили, Вера Сергеевна? — его голос вибрирует низким бархатом.

— Закончили.

Я иду к прихожей за своим пальто. Грачёв делает шаг навстречу, преграждая путь в узком коридоре. Он встает так близко, я ощущаю теплоту его кожи. Мужчина опускает руку, снимает мое кашемировое пальто с вешалки. Разворачивает его передо мной.

— Позвольте помочь.

Я поворачиваюсь спиной, продевая руки в шелковые рукава. Его ладони ложатся мне на плечи поверх ткани. Сжимают. Сильно. Ощутимо. Пальцы задерживаются на ключицах. Его тело прижимается сзади вплотную. Твердый пах упирается мне в поясницу сквозь тонкие юбку и брюки. Внизу живота вспыхивает обжигающий, тягучий спазм. Грачёв наклоняется, губы почти касаются моей шеи над воротником:

— Вы великолепно справляетесь, Вера.

— Руки, Илья Владимирович.

— Вы сводите меня с ума своим ледяным спокойствием, — шепчет он с хриплым выдохом прямо в чувствительную кожу за ухом. — Хочется сломать эту броню. Заставить стонать, забыв про формулы и правила.

Мое дыхание сбивается на мгновение. Я резко разворачиваюсь лицом к нему, выставляя портфель щитом между нашими телами:

— Держите свои фантазии при себе. Я работаю с вашим сыном, а не с вашими неудовлетворенными потребностями.

В его темно-карих глазах вспыхивает хищный огонь азарта. Он усмехается уголком рта, опуская руки в карманы брюк:

— До четверга, Вера Сергеевна.

— До четверга.

Я нажимаю ручку замка входной двери. Тяжелая створка мягко распахивается наружу.

Делаю шаг на лестничную площадку, краем глаза замечая: в приоткрытую щель комнаты Никиты блестят два черных, напряженных глаза подростка, видевшего всю сцену от начала до конца.

POV: Илья

— Застегни пуговицу на рубашке, пап, — Никита выходит из глубины коридора бесшумно, точно дикий волчонок.

Его взгляд вонзается прямо в мой распахнутый ворот, скользит ниже по груди, цепляет складки брюк. Губы мальчишки кривятся в знакомой уродливой гримасе.

— Сделай лицо попроще, Никита.

— Да я спокоен, — он подходит вплотную к консоли в прихожей, берет в пальцы связку ключей, крутит на указательном пальце. Звенит металл. — Просто забавно наблюдать. Ты стоял здесь весь ее урок. Дышал ей в шею. Юбку глазами жрал.

— Хватит нести херню.

— Думаешь, я слепой? — он делает шаг вперед, глядя мне снизу вверх прямо в зрачки. — Она ушла, ты до сих пор в стойке стоишь. Тебя корежит. Хочешь затащить репетитора на этот кожаный диван прямо в гостиной?

— Закрой пасть, щенок.

Я сжимаю челюсти, ощущая пульсацию крови в висках. Во рту стоит металлический привкус. Никита специально выводит меня на открытую драку, щупает предел.

— Правда колет глаза? — цедит он, швыряя ключи обратно на стекло. Грохот отдается в пустом холле. — Она вернется в четверг. Ты снова будешь караулить ее у двери? Подавать пальто, лапать за талию?

— Я нанял специалиста закрыть твои академические долги. Вера делает свою работу.

— Она делает деньги на нашей разрухе! Ей плевать на меня, плевать на твои стройки! Вы с ней стоите друг друга. Два расчетливых ублюдка.

— Пошел в свою комнату.

— Сам пойду. Плевать я хотел на твое разрешение.

Он резко разворачивается, бросая тяжелый взгляд на коврик у порога, где еще недавно стояли туфли Веры. Плечи под черной тканью толстовки судорожно подергиваются. Дверь в его спальню захлопывается. Щелчок замка перерезает тишину квартиры.

Я остаюсь один в полумраке коридора.

Воздух в прихожей все еще держит слабый, едва уловимый аромат ее духов — горький миндаль, сухой ирис, мокрый шелк. Женщина перевернула привычный уклад за сорок минут. Жесткая, непробиваемая, холодная снаружи. Когда ее ладонь коснулась моей груди, сквозь тонкий лен рубашки меня прошило электричеством. Чистый животный ток. Я хотел прижать ее к стене прямо там, вдавить бедрами в зеркало шкафа, содрать этот строгий пиджак и почувствовать, как дрожит ее ледяное самообладание.

Она почувствовала это. Видела голод в моих глазах, но не отступила ни на миллиметр.

«Держите свои фантазии при себе».

Усмехаюсь темноте. Строптивая. Дорогая. Умная. Такие женщины требуют предельной концентрации.

Прохожу на кухню, наливаю себе полный стакан виски со льдом. Алкоголь обжигает горло, приятно глушит внутреннее бешенство. Беру смартфон с мраморного острова.

Экран оживает десятком пропущенных вызовов от партнеров. Нажимаю на контакт помощницы.

— Лариса, добрый вечер.

— Илья Владимирович, слушаю, — бодро рапортует трубка. — Перевод Вере Сергеевне отправлен сразу после звонка. Тройной тариф за выезд на дом.

— У нее есть другие ученики по четвергам?

— Ведет профильные группы в лицее до обеда. Вечера свободны.

— Заблокируй ее график на четверги до конца декабря. Оплати наперед. Никаких сторонних клиентов.

— Поняла вас. Сделать контракт на постоянное ведение?

— Сделай.

Сбрасываю вызов.

Среда пролетает в строительной рутине: заливка монолита на набережной, разборки с прорабами, скандал с поставщиками бетона. Я возвращаюсь домой за полночь, валюсь в кровать, глуша вязкую усталость.

В четверг утром в квартире непривычно тихо.

Девять утра. Никита сидит за кухонным столом. На нем надета свежая черная футболка — старую толстовку с пятнами он бросил в корзину для белья. Волосы вымыты, влажные пряди падают на лоб. На столе лежит раскрытый учебник математики. Рядом — синяя общая тетрадь в клетку.

Я замираю в дверном проеме. Сын методично чертит линейкой параллельные прямые, прикусив нижнюю губу.

— Ты не в гимназии? — спрашиваю ровно.

— Марина Сергеевна отменила первые два урока, — бросает он, не поднимая глаз. Карандаш выводит аккуратную дугу угла.

— Решаешь геометрию?

— Делаю номера сорок пять и сорок шесть.

— Саботировать урок больше не планируешь?

Он резко поднимает голову. В темных глазах полыхает колючая ярость:

— Я докажу этой суке, я не дебил. Понял? Она придет сюда в четыре часа, начнет тыкать меня носом в пробелы. Хрен ей. Я решил все пункты.

— Вера Сергеевна профессионал, Никита.

— Плевать, кто она! Она думает, испугает меня своими формулами. Я швырну ей тетрадь в лицо, пусть подавится своей семеркой за четверть.

Парень врет сам себе. Пальцы сжимают карандаш так сильно, белеют суставы. Он ждет ее. Ждет этого визита с самого утра, считает гребаные минуты, привел себя в порядок, вымыл голову, открыл чертов учебник. Чужой взрослый человек сказал фразу «Я приду в четверг» — и пацан зацепился за это обещание как за спасательный круг.

— Если тебе нужна помощь с теоремами, я могу посмотреть.

— Ты? — Никита кривит рот в насмешке. — Ты умеешь только сметы согласовывать да взятки чиновникам совать. Оставь формулы тем, кто шарит.

Он захлопывает учебник с глухим хлопком, поднимается со стула:

— И не вздумай сегодня торчать в коридоре, пап. Твое слюнотечение выглядит жалко.

— Никита.

— Вали на свою стройку. Мы сами разберемся.

Он уходит в свою комнату, аккуратно прикрыв дверь. Без грохота. Без мата.

Я смотрю на оставленный на столе стакан с недопитым апельсиновым соком. Сын меняется на глазах. Дистанция между нами растет, превращаясь в глубокую пропасть. Он не подпускает меня к себе, но готов открывать дверь чужой женщине.

Я принимаю решение. Вмешиваться нельзя. Любой мой шаг сейчас разрушит этот хрупкий, кривой мостик, выстраивающийся между парнем и репетитором. Моя роль — обеспечить тыл, заплатить деньги, уйти с траектории.