— Вы пожалеете об этом, Илья, — шепчет она с хрипотцой, запрокидывая голову.

— Плевать.

Я накрываю ее рот жадным, требовательным поцелуем. Жестко. Без прелюдий. Вкушаю ее губы, чувствуя вкус горького кофе и мятного бальзама. Она стонет в поцелуй, приоткрывая рот, отвечая с неожиданной яростной страстью. Рука скользит под полы ее распахнутого пальто, находит талию, прижимает ее бедра к моему паху. Твердость встречает мягкость. Огонь разливается по венам, снося все блоки.

Внезапно в тишине кухни раздается резкий, оглушительный визг: на плите сработал датчик оставленного без воды чайника.

Вера с силой толкает меня в грудь, разрывая контакт. Отскакивает на два шага назад. Губы влажные, припухшие, глаза горят безумным блеском.

— Двадцать второго октября. Ровно в шестнадцать ноль-ноль. Только математика и обещанный разговор.

Она вылетает из кухни, шурша полами пальто. Хлопает входная дверь.

Подхожу к плите, вырубаю пищащий сенсор. Дыхание сбито. Руки дрожат от переизбытка нерастраченной дури в мышцах.

Оборачиваюсь.

У темного проема кухонной двери лежит раскрытый синий блокнот Никиты с вырванными с корнем страницами. На верхнем уцелевшем листе жирным маркером написано: «Я слышал каждое ваше слово. Вы оба сдохнете».

— Ты спятил швыряться записками с угрозами расправы, Никита?

Створка распахивается от моего резкого толчка. В комнате пахнет сыростью, перегретым пластиком ноутбука и мятой. На широком столе горит лампа. Никита вскидывает голову, судорожно закрывая предплечьем клавиатуру.

— Вы стучаться разучились, Вера Сергеевна?

— Я разучилась терпеть дешевые провокации, — бросаю портфель на угол тумбы. — Твой блокнот валялся на пороге кухни. Там накарябано: «Вы оба сдохнете». Поэтично. Смело.

— Вы с отцом зажали друг друга у плиты, — цедит он сквозь зубы, буравя меня злыми глазами. — Он лапал вас за задницу, вы стонали. Собрались меня жизни учить?

— Мы собрались заниматься тригонометрическими преобразованиями. Открой тетрадь.

— Пошла нахрен. Я не буду с вами заниматься.

— Будешь. Двадцать второе октября. Шестнадцать ноль-ноль. Я здесь. Садись за стол.

— Вы с ним сговорились! — орет он, вскакивая со стула. — Думаете, я глухой? «Поговорите с Никитой об Ольге! Вправьте ему мозги!» Он приказал вам влезть ко мне в душу, заплатил за это сверху!

— Твой отец просил меня о помощи. Я отказалась выполнять роль семейного психотерапевта.

— Врете!

— Спроси у него сам. Он на стройке в Заречье до ночи. Мы одни в квартире. Садись.

Никита тяжело дышит. Ноздри раздуваются. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Он ищет во мне страх, фальшь, стыд. Находит только ровный гранит.

— Садись, Никита. Или признай слабость и свали в коридор.

Он шумно выдыхает, пинает ножку стола, падает обратно на стул.

— Что решать?

— Номер пятьдесят два. Преобразование суммы косинусов в произведение.

Он берет ручку. Металл скрипит о белую бумагу. Первые три строчки ложатся криво, косо, с яростным нажимом. Формулы пляшут. Потом ритм выравнивается. Мозг берет верх над эмоциями. Парень щелкает коэффициенты, выносит двойку за знак радикала, сокращает аргументы.

— Здесь ошибка в знаке, — касаюсь кончиком карандаша второй строки.

— Нет там ошибки. Косинус полусуммы на косинус полуразности.

— У тебя аргумент отрицательный. Косинус функция четная, но знак перед произведением зависит от исходного выражения. Посмотри в сборник.

Он дергает плечом, сверяет запись с учебником. Поджимает губы.

— Ладно. Косяк. Исправил.

— Молодец. Следующий пункт.

Минуты бегут ровно. Слышно только шорох страниц и тиканье настенных часов. Я чувствую исходящее от него напряжение. Оно копится внутри, раздувает вены на висках.

На шестом уравнении его рука замирает. Стержень ручки пробивает бумагу насквозь.

— Вы правда отказались ему помогать? — спрашивает он тихо, вперив взгляд в чернильную точку.

— Правда.

— Почему? Он же готов был отвалить кучу бабла.

— Чужие семейные скелеты меня не интересуют. Моя задача — твоя аттестация.

— Вы врете про безразличие, — он медленно поворачивает ко мне бледное лицо. — Вы за меня вступились на улице у лицея. Остались в прошлый вторник разбирать интервалы. Зачем?

— Потому что ты умеешь думать, когда выключаешь истерику. Мне интересно работать с мозгами, а не с соплями.

Он криво усмехается. Пальцы отпускают ручку. Взгляд скользит к приоткрытому экрану ноутбука.

— Хотите фокус покажу, Вера Сергеевна?

— Смотря какой.

Он придвигает ноутбук ближе ко мне. Пальцы стучат по тачпаду. На экране разворачивается почтовый клиент.

Папка «Черновики».

Сотни писем. Дата за датой. Сентябрь, август, июль, май. Адресат везде один: «[email protected]».

— Видите? — его голос срывается на сиплый шепот. — Семьдесят три штуки.

Я смотрю на ровные строки заголовков: «Мама, перезвони», «У меня порвались кроссовки», «Отец орет каждый день», «Я выиграл олимпиаду по физике», «Забери меня отсюда», «Мама, почему ты молчишь?».

— Ты не отправил ни одного?

— Ни одного, — он сжимает край клавиатуры. — Пишу ночью. Когда в квартире темно, отец закрывается в кабинете и глушит вискарь. Сижу, строчу километры текста. А потом рука над кнопкой зависает. И я нажимаю «сохранить как черновик».

— Почему не жмешь «отправить»?

— Боюсь, — выплевывает он прямо мне в лицо, глаза застилает темная влага. — До усрачки боюсь увидеть две галочки и ноль ответа! Как четырнадцатого числа! Пока письмо здесь, в черновиках, я могу врать себе: она просто не знает. Она не прочитала. Ей не пофиг, она просто занята! А если нажму — все. Конец. Официальное подтверждение: я мусор. Отработанный материал.

В комнате повисает мертвая тишина. Слышно гудение кулера в процессоре.

Я не отвожу взгляда. Не сыплю утешениями. Не глажу по плечу.

— Ты не мусор, Никита.

— Да бросьте!

— Твоя ценность не измеряется тем, ответит ли тебе женщина, сбежавшая за океан. Даже если эта женщина тебя родила.

— Легко сказать! Она мать!

— Она биологический родитель со сломанной психикой и кучей личных комплексов. Взрослые люди совершают подлые поступки. Сбегают от трудностей. Выбирают комфорт вместо ответственности. Это характеризует ее, а не тебя.

— Отец говорит, она шлюха.

— Твой отец ранен этим предательством не меньше твоего. Он говорит на языке злобы, потому что другой язык у него отняли.

Никита смотрит на меня широко распахнутыми глазами. В них рушится старый мир. Исчезает ярость, обнажая голую, кровоточащую суть брошенного ребенка.

— Что мне делать с этими письмами?

— Оставь их в покое. Перестань писать в пустоту. Направляй энергию в то, контролируешь сам. В свои задачи. В свои решения. В свою жизнь.

Он медленно опускает крышку ноутбука. Раздается глухой щелчок фиксатора.

— Вы останетесь до шести? Просто… посидите здесь. Я решу седьмой номер.

— Я останусь до конца занятия, Никита. Решай.

Он берет тетрадь. Лицо спокойное, сосредоточенное. Буря улеглась, оставив после себя чистую, холодную воду. Глубокое доверие ложится между нами прочной плитой. Без сюсюканья. Без замены матери. Чистый партнерский договор.

В семнадцать сорок пять я захлопываю синюю папку.

— Домашнее задание записано. Четверг, шестнадцать ноль-ноль.

— Я сделаю, Вера Сергеевна. Все сделаю.

Выхожу в коридор. В квартире тихо.

Натягиваю пальто, поправляю воротник перед зеркалом. За спиной раздается тихий шаг. Никита стоит у косяка своей комнаты, держа в руках кружку с чаем.

— Спасибо, — роняет он негромко. — За черновики.

— Увидимся в четверг, Грачёв.

Я беру ручку замка входной двери, нажимаю вниз. Створка распахивается наружу.

На лестничной площадке прямо передо мной стоит Илья.

Пальто расстегнуто, в руке кожаная папка с документами. Он замирает на пороге, глядя на меня в упор. Глаза налиты усталостью, темным огнем, голодным ожиданием. Взгляд падает на мои губы, скользит вниз по вырезу пальто, задерживается на бедрах. Он дышит тяжело, жадно, словно бежал по ступеням пешком.