— Скажите, ответит! — делаю шаг к ней, падаю на колени прямо возле ее стула. Хватаю край ее синего платья пальцами. — Ну скажите! Вы же умная, вы все знаете про этих людей! Она просто собирает чемодан? Ищет билеты на самолет?

Вера не отдергивает подол платья. Ее рука опускается мне на макушку. Пальцы зарываются в мои взъерошенные волосы. Прохладные. Сильные. Спокойные.

— Никита, посмотри на меня.

Поднимаю голову. Слезы заливают глаза, горячими ручьями текут по щекам, капают на ее тонкие колготки.

— Она не ответит тебе тем, ждешь, — говорит она прямо, впечатывая каждое слово в мое нутро. — Человек, выбравший побег, не вернется спасать.

— Вы врете…

— Я говорю правду, которую боится сказать твой отец. Ольга не приедет за тобой в этот город. Ты должен выстоять сам.

В груди что-то лопается с тонким хрустальным звоном. Последняя надежда осыпается прахом. Плечи содрогаются от беззвучного рыдания. Утыкаюсь лбом в ее обтянутое тканью колено, зажимая зубами ткань платья, чтобы не заскулить в голос.

Вера гладит меня по затылку. Молча. Ровно. Без соплей и фальшивых утешений.

Я сижу у ее ног целую вечность, пока внутри выгорает остаток детской дури. Слезы высыхают, оставляя стянутую кожу и тяжелую пустоту.

Медленно поднимаюсь с колен. Вытираю лицо рукавом толстовки.

Поднимаю упавший стул. Сажусь напротив.

— Номер три, — сиплю я, глядя в раскрытый сборник. — Формулы приведения.

Вера убирает руку со стола, кладет перед собой тетрадь:

— Синус пи пополам плюс альфа.

— Косинус альфа, — вывожу ручкой на чистом листе. Рука твердая. Линии четкие.

Мы занимаемся сорок минут в полной, сосредоточенной тишине. Цифры ложатся в строчки, превращаясь в надежную каменную стену.

В семнадцать ноль-ноль Вера застегивает портфель.

— До четверга, Никита. Домашнее задание по вариантам.

— До четверга, Вера Сергеевна. Спасибо.

Она выходит из комнаты.

Слышу, как в прихожей шуршит ткань пальто. Замок входной двери отщелкивает язычок. Каблуки удаляются по лестничной площадке.

Беру оставленный на столе смартфон.

Экран черный. Нажимаю боковую клавишу блокировки.

Входящее уведомление в мессенджере.

Отправитель: «Ольга Грачёва».

Палец замирает над экраном. Сердце делает глухой толчок и останавливается.

В этот момент за входной дверью квартиры раздается резкий грохот, крик Веры и глухой звук падающего на кафель тела.

— Вера Сергеевна! — вопль Никиты долетает сквозь приоткрытую створку входной двери вместе со свистом сквозняка.

Я замираю на четвереньках на холодном граните лестничной площадки. Ладонь саднит от резкого удара о плитку. Сумка отлетела к шахте лифта, рассыпав ручки. Каблук сапога предательски подвернулся на мокром пороге.

— Жива я, Никита, — хриплю в бетонный пол, пытаясь выровнять сбитое дыхание. — Отойди от двери.

Парень уже стоит на коленях рядом со мной. Пальцы судорожно хватают меня за плечи, тянут вверх. Дрожит весь, зубы выбивают частую дробь. В глазах плещется слепая, животная паника.

— Вы упали… я подумал, вас толкнули… тут мужики какие-то крутились возле щитка пять минут назад…

— Под ноги надо смотреть, дура старая, — отрезаю я, опираясь на его узкое плечо и с трудом поднимаясь на ноги. Ногу простреливает тупая ноющая боль в щиколотке. — Собирай черновики с пола. Быстро.

Никита кидается подбирать вылетевшие из портфеля бланки, сгребает в охапку, протягивает мне. Лицо серое, губы побелели. Смартфон торчит из его заднего кармана, мигая синим экраном непрочитанного сообщения от Ольги.

— Зайдите обратно, — требует он с хрипотой, дергая меня за рукав пальто в сторону прихожей. — Вы хромаете. Зайдите, я лед принесу.

— Мне нужно на кафедру.

— Плевать на вашу кафедру! — срывается он на крик, заталкивая меня внутрь квартиры и захлопывая дубовую дверь ударом ноги. — Сядьте на пуф!

Я опускаюсь на мягкую кожу. Стягиваю сапог через силу. Лодыжка слегка припухла, но связки целы.

Никита мечется по коридору, вылетает на кухню, гремит морозилкой. Возвращается через полминуты с вафельным полотенцем, набитым кубиками льда. Падает на колени прямо передо мной, прижимая холод к моей ноге.

— Держи сама, — говорю я, глядя на его склоненную макушку. — Никита, подними голову.

Он замирает. Руки продолжают удерживать полотенце на моей коже.

— Чего?

— Ты прочитал ответ матери?

Его пальцы на ткани судорожно сжимаются. Плечи каменеют. Он медленно поднимает глаза. В темных зрачках больше нет слез. Там застыла мертвая, выжженная пустыня.

— Прочитал.

— И что там?

— «Никита, милый, я сейчас на гастролях в Калифорнии. Отец шутит, никто тебя никуда не отдаст. Потерпи до весны, целую».

Он выплевывает слова с ровным, пугающим спокойствием. Ни мата, ни криков. Так говорят люди, выжившие после взрыва.

— Она даже не испугалась, Вера Сергеевна. Я написал ей про интернат, а она написала: «целую».

— Я предупреждала тебя, Никита.

— Да. Вы предупреждали.

Он опускает подбородок на сложенные руки, упираясь лбом в край моего пуфа. Дышит глубоко, мерно.

— Вы останетесь здесь? — звучит глухой шепот снизу.

— Я вызову такси через десять минут.

— Нет. Я про потом.

— В смысле?

Никита поднимает лицо. Взгляд буравит меня с пугающей прямотой взрослого человека:

— Вы замените мне мать?

Слова застревают в горле тяжелым осколком. Воздух в прихожей мгновенно густеет, давит на виски.

— Что ты сказал?

— Вы же видите, отец сходит с ума по вам. Он перепишет на вас всю свою контору, если попросите. Вы можете переехать сюда. Занять ее спальню. Готовить этот чертов завтрак. Проверять мои долбаные уроки каждый вечер. Я не буду хамить. Обещаю. Буду закрывать четверти на отлично. Вы станете моей мамой?

Смотрю на его разбитую губу, на тонкую шею, на отчаянную, дикую мольбу в глазах. Мальчишка готов продать остатки гордости, готов закрыть глаза на похоть отца, лишь бы заткнуть зияющую дыру в груди чужой взрослой женщиной.

— Нет, Никита.

— Почему?! — он вскакивает с колен, с размаху швыряя полотенце со льдом в стену. Кубики разлетаются по граниту с треском. — Я плохо решаю?! Я мало стараюсь?!

— Сядь на место.

— Не сяду! Чем я хуже других?!

— Замолчи и слушай меня сюда, Грачёв.

Хватаю его за запястье, дергаю вниз, заставляя замереть в полуметре от моего лица. Глаза в глаза.

— Я не твоя мама. Никогда ею не буду.

— Вы бросите меня, как она!

— Я не брошу тебя, потому что я тебя не брала! Понимаешь ты это своей дурной башкой? Я учитель математики. Моя работа — научить тебя думать, закрыть твою аттестацию и уйти.

— Вы врете! Вы сидели со мной на вокзале! Гладили меня по голове полчаса назад!

— Я поддержала человека в момент крушения иллюзий. Это элементарная человеческая порядочность. Но я не покупаюсь на жалость. И не продаюсь в готовые семьи.

— Отец вас хочет!

— Твой отец взрослый мужик со своими постельными аппетитами! Меня они не интересуют. Мое место — за преподавательским столом в аудитории. Твое место — за учебником.

Никита дергает рукой, пытаясь вырваться, но я держу крепко.

— Ты пытаешься спастись за чужой счет, Никита. Ищешь новую юбку, за которую можно спрятаться от собственного отца и бросившей тебя матери. Это трусость.

— Я не трус!

— Трус. Сильный человек принимает реальность: мать сделала свой выбор. Отец неуклюже пытается быть рядом, как умеет. А ты требуешь, чтобы чужая тетка из лицея усыновила тебя и решала твои проблемы. Этого не будет.

Он тяжело дышит. Злость снова заливает его глаза темной волной, сменяя отчаяние:

— Вы расчетливая дрянь.

— Я честная. Честность ранит сильнее лжи, зато не оставляет гноя. Отпусти мои сапоги.

Разжимаю пальцы на его руке. Парень отступает на шаг, кривя рот: