— Твой отец имеет право на личные мысли.

— Он боится спугнуть вас. Ходит вокруг на цыпочках, боится лишнее слово брякнуть, лишь бы вы не бросили занятия до срока.

— Это правильная профессиональная позиция заказчика.

— Вы заладили: профессиональная, заказчик, регламент… — Никита тяжело вздыхает, откидываясь на спинку стула. — Я сказал ему в субботу: если вы будете вместе после всей этой школьной параши, я орать не стану.

В комнате воцаряется гулкая, плотная тишина. Слышно мерный стук секундной стрелки моих наручных часов.

— Ты сказал это отцу?

— Сказал. У костра, когда мясо доедали. Поставил одно условие: мамой вас звать не буду, новой хозяйкой в квартире делать не надо. Мать у меня была одна, свалила в Майами, хрен с ней. А отец мужик взрослый, пусть живет с кем хочет. Лишь бы не врал.

Смотрю на его вытянувшееся, угловатое лицо. Мальчик вырос за эти два месяца сильнее, чем за предыдущие три года. Принял удар. Переварил предательство матери. Простил отцу проклятый подпол у бабки. Стал на ноги.

— Спасибо за честность, Никита. Но между мной и твоим отцом ничего нет.

— Пиздите вы оба, Вера Сергеевна. У вас глаза горят одинаково, когда вы в коридоре сталкиваетесь.

— Следи за языком. Восьмой номер. Наклонная призма.

Никита усмехается уголком рта, берет карандаш, начинает чертить параллелограмм основания.

Мы работаем следующие полчаса в плотном, рабочем ритме. Никаких сбоев. Логика щелкает, формулы ложатся в алгоритмы. Парень готов к срезу. База девятого класса освоена полностью. Он выдержит напор комиссии.

В пять часов ровно в коридоре мягко щелкает замок входной двери.

Тяжелые шаги по паркету. Шорох снимаемой куртки. Запах морозного воздуха, сырой шерсти и терпкого кедра врывается в квартиру.

Илья вернулся.

Никита дописывает ответ, ставит точку:

— Получилось сорок восемь квадратных сантиметров.

— Верно. На сегодня урок закончен.

Закрываю синюю папку. Защелкиваю замок портфеля. Поднимаюсь со стула, натягивая пальто на плечи. Застегиваю пуговицы до самого ворота.

Выхожу в коридор.

Илья стоит у противоположной стены в холле. На нем темно-синий свитер крупной вязки, джинсы испачканы на колене сухой глиной. Щетина сбрита, волосы влажные после улицы. Он не делает шага навстречу. Стоит ровно в двух метрах от меня, засунув руки в карманы.

Его темно-карие глаза находят мое лицо.

Воздух моментально становится густым, раскаленным. Взгляд мужчины скользит по моим губам, падает на шею, ощупывает грудь под плотным шерстяным пальто, задерживается на бедрах. В глазах плещется голодный, с трудом сдерживаемый огонь. Он помнит каждую секунду нашей близости у стены вагончика. Помнит судорогу моих бедер, вкус моих губ, влажный шелк белья под пальцами. Тело отзывается предательским, тягучим жаром внизу живота. Дыхание перехватывает.

— Добрый вечер, Вера Сергеевна.

Голос низкий, с хриплым рокотом, вибрирует прямо в диафрагму.

— Добрый вечер, Илья Владимирович.

— Как успехи?

— Пространственные фигуры усвоены. Никита готов к аттестации.

— Спасибо вам.

— Это результат вашей совместной работы в субботу. Вы отлично справились с объяснением проекций.

Илья еле заметно приподнимает бровь. В его взгляде мелькает короткая вспышка теплоты:

— Парень рассказал?

— Рассказал.

Мы стоим друг напротив друга в узком пространстве прихожей. Два метра дистанции кажутся натянутой до предела струной. Достаточно одного шага, одного движения руки — и струна лопнет, взорвавшись дикой, неконтролируемой страстью. Мужчина сжимает кулаки в карманах, желваки на скулах ходят ходуном. Он держит обещание. Не подходит. Терпит.

— В субботу первое декабря, — произносит он глухо. — Срез назначен на десять утра.

— Я знаю. Буду ждать результатов у кабинета комиссии.

— Потом подпишем закрывающие акты по договору лицея.

— Да.

Берусь за латунную ручку входной двери. Нажимаю вниз. Створка распахивается наружу.

— Вера, — роняет он тихо мне в спину.

Оборачиваюсь на пороге.

Илья стоит на том же месте, не двигаясь. Взгляд буравит меня насквозь:

— До субботы.

— До субботы, Илья Владимирович.

Делаю шаг на лестничную площадку. Дверь мягко закрывается за моей спиной.

Спускаюсь на первый этаж на лифте. Выхожу сквозь стеклянные двери подъезда на холодный вечерний проспект. Ледяной ветер бьет в лицо, остужая горящие щеки.

Достаю из сумочки телефон, собираясь вызвать такси.

На экране высвечивается входящее уведомление из канцелярии районного суда:

«Отказ в прекращении исполнительного производства по делу № 2-4412/26. В связи с обращением заявителя Кавериной В.С. от 26 ноября заседание назначено на третье декабря».

Замираю посреди тротуара.

Я не подавала никаких заявлений двадцать шестого ноября.

POV: Илья

— Ты спятил пялиться на двери учительской сорок минут подряд, Грачёв?

Холодный шепот заставляет меня вздрогнуть.

Вера стоит у подоконника на втором этаже гимназии. В руках тонкая папка с экзаменационными ведомостями. Суббота. Первое декабря. Десять утра. Сквозь высокие арочные окна хлещет колючая снежная крупа, залепляя стекло серыми комьями.

— Я жду комиссию, — отрываю взгляд от тяжелой дубовой двери тридцать шестого кабинета.

— Комиссия принимает стереометрию. Никита зашел третьим по списку. Ему дали сорок минут на подготовку билета. Сядь на скамейку, ты мозолишь глаза завучу.

Она одета в узкое шерстяное платье цвета мокрого асфальта. Никаких украшений. Белый строгий воротник плотно обхватывает горло. Ткань натягивается на круглой груди при каждом вдохе, подчеркивает тонкую талию, плотно облегает бедра. В воздухе между нами моментально вспыхивает знакомый тяжелый дурман. Пахнет сухим кедром, мятными каплями и женским раскаленным теплом.

Делаю шаг к ней. Подошвы кожаных ботинок глухо скрипят по старому паркету.

— Два метра, Грачёв, — цедит она, вскидывая подбородок. Серые гранитные глаза вспыхивают предупреждением. — Мы в школьном коридоре.

Останавливаюсь. Ровно два метра. Ноздри жадно втягивают ее воздух. Внизу живота ноет тупая, голодная судорога.

— Я получил уведомление из канцелярии суда позавчера, Вера.

Она замирает. Пальцы с короткими ногтями сжимают край папки:

— Об исполнительном производстве?

— О фиктивном заявлении от твоего имени.

— Это работа юристов бывшего партнера моего отца. Они пытались оспорить мировое соглашение за моей спиной.

— И?

— Вчера утром я приехала в канцелярию и лично отозвала эту бумагу. Твои счета свободны, Илья. Технику не тронут. Спор закрыт окончательно.

— Ты сделала это ради меня?

Вера кривит губы в ядовитой усмешке:

— Я сделала это ради чистоты своей совести. Долги прошлых лет не должны висеть грязным хвостом.

— Лгунья.

— Выбирай выражения, Грачёв.

— Ты сделала это, потому что не хочешь войны со мной.

Она делает глубокий вдох. Высокая грудь под плотным шерстяным сукном вздымается, натягивая ткань до предела. Взгляд Веры скользит по моим плечам, цепляет расстегнутый ворот темной рубашки, падает вниз к тяжелой пряжке ремня на джинсах. Ее зрачки расширяются, затапливая радужку темным огнем. Женщина тяжело сглатывает.

— Я выполнила условия нашего договора, — роняет она сдавленным шепотом. — До первого декабря.

— Сегодня первое декабря, Вера.

— Срез еще идет.

— Он кончится через двадцать минут. И кем ты станешь тогда?

Она молчит. Плечи под серым платьем напряжены. В коридоре раздаются гулкие шаги дежурного педагога, стук каблуков, приглушенный звонок перемены для младших классов. Мы стоим друг напротив друга, прикованные невидимой цепью. Два метра пустоты вибрируют чистым электричеством.

— Я стану посторонним человеком, — выговаривает она раздельно, чеканя каждый слог. — Чужой женщиной.