— Ты защищал свою трусливую задницу! Боялся сказать правду, потому что сам ничтожество!

Отец делает шаг вперед. Не бьет. Не орет. Хватает меня за плечи, пытаясь прижать к себе. От него пахнет табаком, потом и застарелым горем.

— Пусти! — я колочу его кулаками в грудь, в челюсть, по шее. — Пусти меня, мразь! Ненавижу! Всех вас ненавижу!

Он терпит мои удары молча. Сжимает кольцо рук на моей спине мертвой хваткой, прижимая мое лицо к своей жесткой груди.

— Бей, — хрипит он мне в затылок. — Бей, сколько влезет. Я не уйду.

Силы кончаются мгновенно. Кулаки разжимаются. Ноги подкашиваются. Я сползаю на колени прямо на рваную бумагу, увлекая его за собой. Утыкаюсь носом в край его рубашки, задыхаясь от сухого, раздирающего горло воя.

Мы сидим на полу среди обрывков формул минут двадцать. В комнате темнеет. Осенний вечер заглядывает в окно черным стеклом.

Отец тяжело выдыхает, разжимая руки.

— Завтра суббота. Надо прибраться здесь.

— Плевать, — шепчу я, не поднимая головы. — Я не пойду в школу в понедельник.

— Пойдешь.

— Нет. Я завалю эту комиссию. Пусть меня выкинут.

— Вера придет во вторник.

— Она не придет! Ты слышал, что она сказала в коридоре?! Она ненавидит тебя!

— Придет, — отец поднимается с пола, опираясь рукой о край стола. — Я договорюсь с ней.

— Деньгами своими завалишь?!

— Чем угодно. Но ты сдашь этот чертов экзамен.

Он разворачивается и выходит из комнаты. Шаги удаляются в сторону его кабинета.

Я остаюсь сидеть среди белых ошметков на ковре.

В темноте коридора вдруг раздается громкий, требовательный звонок стационарного городского телефона. Этот номер не звонил лет пять — его знали только старые родственники.

Отец снимает трубку в прихожей.

— Алло.

В тишине квартиры слышен надтреснутый, сухой старческий голос, разносящийся эхом из динамика:

— Илья? Это мать. Я стою у твоего подъезда с чемоданом. Открывай домофон.

POV: Илья

— Забирай свой чемодан и проваливай на вокзал, мама.

Трубка стационарного аппарата вибрирует в моей руке. Пластик скрипит под пальцами.

— Илья, открой дверь, — надтреснутый голос матери в динамике звучит ровно, глухо. — На улице ноль градусов, снег с дождем. Я проехала двести километров на электричке. Впусти.

Нажимаю кнопку сброса. Вешаю трубку на базу. Звук выходит глухим, коротким.

В холле стоит Никита. Пальцы сжаты в кулаки. На костяшках темнеет запекшаяся кровь от разорванного книжного переплета. Волосы всклокочены, темные круги залегли под глазами.

— Это бабка? — парень выплевывает вопрос прямо мне в грудь. — Галина Васильевна соизволила явиться?

— Пошел в комнату, Никита.

— Снова прячешь концы в воду? Она приехала посмотреть, во что превратилась твоя образцовая семейка?

Домофон на стене начинает противно зуммерить. Частые, резкие щелчки режут барабанные перепонки. Палец сам тянется к кнопке открывания нижнего замка подъезда. Жму до упора.

— Зачем ты ее впустил? — голос сына срывается на сиплый фальцет. — Зачем ты притащил эту ведьму сюда?

— Она замерзнет на улице.

— Пусть сдохнет там! — орет он, делая шаг ко мне. Лицо перекошено судорогой. — Ты забыл, было три года назад? Забыл, куда ты меня спихнул?

В коридоре гулко хлопают створки грузового лифта. Шаги на лестничной площадке шаркающие, тяжелые. Дверь квартиры приоткрыта.

На пороге возникает Галина Васильевна. Старое шерстяное пальто в мелкую клетку промокло на плечах, серый пуховый платок съехал набок, открывая седые редкие пряди. В руке потертый дерматиновый саквояж с железной застежкой. Взгляд выцветших водянистых глаз сразу цепляет Никиту, потом переползает на меня. Оценивает, взвешивает, клеймит.

— Здравствуй, Илья. Здравствуй, внук.

— Пошла вон, — цедит Никита сквозь зубы, пятясь к своей комнате.

— Хамишь старшим, — мать медленно ставит сумку на гранит пола, разматывает мокрый платок. Пальцы скрючены артритом. — Яблочко от яблони. Ольга сбежала, ты парня распустил до скотского состояния.

— Закрой рот, мама, — мой голос падает до опасного хрипа. — Зачем приехала?

— Проверить, живы ли. Соседи снизу звонили. Сказали, у вас дым валил из окон три дня назад. И баба чужая хлопает дверями по вечерам.

— Соседи пусть следят за своими унитазами.

— Опять гордость свою показываешь? — она стягивает перчатки, обнажая синюшную кожу. — Весь в отца. Тот тоже пыжился, директора из себя строил, пока в канаве не захлебнулся.

— Хватит! — рявкаю я, делая шаг вперед.

Никита в дверном проеме кухни вдруг мерзко, ядовито хохочет:

— А ты расскажи ей, пап! Расскажи бабушке про свою новую пассию! Про репетиторшу, которую ты зажимаешь по углам! Про то, она разоряет твою фирму за грехи молодости!

Мать замирает. Взгляд буравит меня с холодной, методичной жестокостью:

— Какая репетиторша, Илья? Какая фирма?

— Это наши дела.

— Твои дела кончаются тюрьмой или петлей, — она проходит мимо меня в гостиную, оглядывая пустые серые стены, дорогую кожу мебели. — Загнал себя в бетонный гроб. Ольгу сожрал своими требованиями, мальчишку сломал.

— Ольга сама свалила за океан к фитнес-тренеру!

— Сама? — старуха усмехается беззубым ртом. — Ни одна баба от сытой жизни не бежит на другой край земли, бросая четырнадцатилетнего щенка. Ты вынул из нее душу, Илья. Ты душишь каждого, кто смеет дышать рядом.

Никита слушает каждое слово. Впитывает яд жадными глотками. Глаза горят безумным блеском торжества.

— Слышал, пап? Даже твоя мать знает: ты чудовище.

— Никита, закройся в спальне!

— Не уйду! Я хочу послушать! Хочу знать, почему ты вышвырнул меня из этого дома три года назад!

Воздух в квартире мгновенно становится ледяным, колючим. Напряжение скручивает кишки в тугой узел.

— Никита, заткнись…

— Нет, ты скажи! — парень срывается на визг, тыча пальцем в мать. — Расскажи, ты сплавил меня к ней в глухомань! В эту вонючую деревню под Тверью! Без связи! Без нормальной школы! На целых восемь месяцев!

Мать поднимает брови, кривит губы:

— Забыл упомянуть, ты там делал, внучек. Курил за сараем, воровал деньги из кошелька, таскал дохлых кошек в дом.

— Потому что вы запирали меня в подполе! — орет Никита, и его голос ломается, переходя в дикий, отчаянный хрип. — На засов запирали, когда я отказывался полоть ваши чертовы грядки! В темноту! С крысами!

Слова падают в тишину как пушечные выстрелы.

Я замираю. Внутри все осыпается мерзлой крошкой. Кровь отливает от висков, оставляя в голове глухой, оглушительный гул.

Медленно перевожу взгляд на мать:

— Что он сказал?

Галина Васильевна даже бровью не ведет. Достает из кармана пальто носовой платок, сморкается:

— Воспитывать надо было. Характер ломать. Ты его избаловал столичными игрушками, а парень гнилой насквозь рос. Посидел в погребе пару часов, сразу шелковым стал.

— Пару часов? — Никита трясется крупной дрожью, вцепившись пальцами в дверной наличник так, побелели суставы. — Ночами! Вы запирали меня на всю ночь, когда отец уезжал на свои гребаные объекты! Я орал там, пока горло кровью не пошло! Звал его! А он присылал тебе бабки на карту и даже трубку не брал!

Поворачиваюсь к сыну. Лицо горит, точно плеснули серной кислотой. Во рту стоит металлический привкус.

— Никита… ты ни разу… ты не говорил мне об этом.

— А ты спрашивал?! — парень подскакивает ко мне, бьет кулаком в плечо. Слабо, бессильно, захлебываясь рыданиями. — Ты приехал через восемь месяцев на новеньком черном внедорожнике! Кинул ей пачку денег на стол, сказал: «Собирайся, щенок, Ольга вернулась из клиники»! Ты спросил, мне жилось там? Ты хоть раз посмотрел мне в глаза?!

— Я… я строил первый жилой комплекс, — язык еле ворочается во рту. Оправдания звучат мерзко, грязно, по-скотски. — Ольга лежала в неврологии с тяжелейшей депрессией. Она пыталась вскрыть вены в ванной, Никита. Я спасал ее жизнь. Я думал, у матери тебе будет лучше на свежем воздухе.