В трубке повисает удушливое молчание. Слышно ее прерывистое дыхание.
— Если вы еще раз коснетесь меня пальцем, я расторгну контракт в одностороннем порядке, — роняет она с ледяной жестокостью. — Мне плевать на ваши неустойки. Ищите другого репетитора.
— Вы не уйдете, — усмехаюсь в трубку, чувствуя знакомый охотничий азарт. — Вы привязались к этому волчонку. Вы видели его черновики. Вы знаете: без вас он вылетит из школы через неделю.
— Не испытывайте мое терпение, Илья.
— В четверг. В шестнадцать ноль-ноль. Я буду дома.
— Если вы будете стоять в коридоре, ноги моей там не будет!
Она сбрасывает вызов. Короткие гудки бьют в барабанную перепонку.
Опускаю телефон на стол. Усмешка сползает с лица.
Она боится меня. Боится собственной реакции на мои прикосновения. Но отступать поздно. Треугольник замкнулся: сын, чужая женщина, я. Каждый вцепился в горло другому.
В этот момент за стеклянной дверью кухни раздается глухой удар, звон падающего металла и крик Никиты:
— Отец! Быстро сюда!
Срываюсь с места, вылетаю в холл. Из щели под дверью спальни сына валит густой едкий дым с запахом жженой бумаги.
Глава 15.
POV: Никита
— Воду лей, идиот! Лей прямо на ковер!
Отец влетает в мою комнату тараном, сшибая плечом створку двери. В руках блестит хромированный корпус огнетушителя. Белая пена шипит, вырываясь из раструба густой ядовитой струей. На полу возле батареи яростно чадит металлическое мусорное ведро. Черный дым ест глаза, вышибая слезы.
— Сам ты идиот! — я отскакиваю к окну, закашливаясь от гари. — Зачем ты пену пустил?! Я уже залил все минералкой!
— Что ты здесь устроил, щенок?! — отец швыряет тяжелый баллон на паркет. Тот с грохотом катится к плинтусу. Он подскакивает к ведру, заглядывает внутрь. — Черновики жег? Назло мне?!
В ведре плавают мокрые черные ошметки бумаги. Семьдесят три распечатанных письма к матери превратились в склизкую золу.
— Тебя не касается! Проваливай из моей комнаты!
— Меня касается сохранность этой квартиры!
— Да насрать тебе на квартиру! — выкрикиваю я, распахивая створку окна настежь. В лицо бьет сырой октябрьский холод. — Тебя трясет, потому что Вера отказалась от твоих подачек! Я слышал твой телефонный треп на кухне! Она послала тебя нахрен с твоими доплатами!
Лицо отца темнеет, наливаясь тяжелой кровью. Желваки на скулах ходят ходуном.
— Рот свой закрой.
— Не закрою! Ты хотел купить ее, чтобы она изображала идеальную семью! А она выставила тебя дешевым кобелем!
— Никита, я предупреждаю в последний раз.
— Да пошел ты!
Он делает ко мне шаг, сжимая огромные кулаки. Я не двигаюсь. Стою у подоконника, вжав лопатки в холодный пластик, готовый вцепиться ему в горло. Секунду мы буравим друг друга бешеными взглядами. Потом он резко сплевывает на пол, разворачивается, тяжелыми шагами идет к выходу:
— Проветривай. И вычисти эту гарь. Завтра четверг. Вера придет ровно в четыре.
— Пусть катится к черту твоя Вера! — ору я ему в спину.
Дверь хлопает.
Двадцать седьмое октября. Понедельник.
Три дня я сижу в комнате, почти не выходя. Внутри звенит тупая, выматывающая злость.
Она предаст меня. Точно так же, Ольга.
Вера строит из себя железную леди. Держит дистанцию. Говорит спокойным голосом. «Ты не мусор, Никита». Сука. Лживая породистая сука. Она делает это ради отца. Ради его кошелька. Скоро они договорятся. Он прижмет ее в коридоре покрепче, сунет пачку зеленых купюр, она растает. Начнет ходить по нашей квартире в шелковом халате, варить этот дурацкий кофе по утрам, учить меня жизни с высоты хозяйки дома.
«Ты не мама», — стучит в висках.
Я не позволю ей сесть на шею. Разобью эту фальшивку в дребезги прямо сейчас.
В шестнадцать ноль-ноль домофон звенит коротким тремоло.
Отец уехал на объект в Заречье еще утром. Мы одни.
Слышу щелчок замка входной двери — у нее есть дубликат ключей. Шаги каблуков по паркету. Шорох снимаемого пальто.
Сижу на кровати, закинув ноги в грязных носках на покрывало.
Дверь моей комнаты приоткрывается. Вера стоит на пороге. На ней темно-серая шерстяная юбка, обтягивающая крутые бедра, тонкая белая рубашка, застегнутая наглухо под подбородок. В руках — кожаный портфель. От нее пахнет морозным воздухом, горьким миндалем и чистотой. Никаких следов дыма, никакой грязи. Идеальная картинка.
— Здравствуй, Никита.
Я молчу. Смотрю в потолок, крутя в пальцах зажигалку. Металл щелкает раз за разом, высекая маленькие желтые искры.
Вера проходит внутрь, ставит портфель на край стола. Ее серые глаза цепляют черное пятно сажи на плинтусе у радиатора. Взгляд скользит ко мне.
— Пахло гарью на лестничной площадке. Ты устроил костер?
— Не твое собачье дело, — бросаю я, не глядя в ее сторону.
Она опускается на стул. Достает распечатанные таблицы логарифмов. Щелчок металлической ручки звучит сухим выстрелом.
— Номер пятьдесят четыре. Свойства логарифмических неравенств. Садись за стол.
— Пошла нахрен, — цежу я сквозь зубы.
Вера замирает. Рука с ручкой зависает над бумагой. Лицо остается абсолютно спокойным, только ноздри чуть расширяются, втягивая воздух.
— Повтори.
— Ты оглохла, училка? — я резко спускаю ноги на пол, подаюсь вперед всем корпусом. — Пошла нахрен из этой комнаты. Забирай свои бумажки, выметайся на улицу.
— Мы занимаемся по расписанию.
— Мне плевать на расписание! Я не буду с тобой заниматься!
— Твой отец оплатил курс подготовки к пересдаче.
— Мой отец хочет тебя трахнуть! — выкрикиваю я, вскакивая с кровати. Кровь бросается в лицо горячей волной. — Ты же ради этого сюда таскаешься?! Строишь недотрогу, пуговицы до подбородка застегиваешь, а сама крутишь перед ним задницей у зеркала! Думаешь, я слепой?!
Вера медленно поднимается со стула. Встает во весь рост. Острая, прямая, как клинок.
— Никита, прекрати истерику.
— Какая нахрен истерика?! — подскакиваю к столу, с размаху сметаю ее аккуратные таблицы на пол. Белые листы разлетаются веером по ковру. — Ты приперлась сюда заменить мою мать! Приручить меня своими умными речами! «Ты умеешь думать, ты способный»! Дешевая разводка! Сначала изобразишь заботу, залезешь отцу в койку, потом свалишь, как свалила Ольга!
— Я не собираюсь заменять тебе мать.
— Врешь, сука! — ору я, захлебываясь злобой. — Вы все одинаковые твари! Ей надоело сидеть с нами, она улетела к своему мужику! Тебе нужны папины миллионы, элитная хата, статус! Ты придешь сюда хозяйкой, начнешь указывать, мне дышать! Хрен тебе! Я лучше сдохну в интернате, буду жить с тобой под одной крышей!
Вера делает шаг ко мне. Ее лицо белеет от напряжения, но в глазах нет ни капли ярости. Только холодная, бесконечная пустота.
— Ты закончил представление?
— Убирайся! Слышишь?! Проваливай!
Она наклоняется, методично собирает разбросанные по ковру листы. Складывает их в ровную стопку. Ни одно движение не выдает дрожи.
— Ты боишься, Никита.
— Я тебя не боюсь!
— Ты боишься поверить, чужой человек рядом может не предать. Боишься, если впустишь кого-то ближе вытянутой руки, тебе снова вырвут сердце, как сделала Ольга.
Слова бьют точно под дых. Воздух со свистом вылетает из легких. В горле встает удушливый, колючий спазм.
— Заткнись…
— Тебе проще обозвать меня сукой и выгнать за дверь, признать простую вещь: я прихожу учить тебя математике. Не усыновлять. Не воспитывать. Не греть твоему отцу постель.
— Ты хочешь его! Я видел, ты смотрела на него в прихожей!
— То, происходит между двумя взрослыми людьми, тебя не касается, — ее голос звенит сталью, режет по живому. — Мои личные желания остаются за порогом этой квартиры. Здесь я твой преподаватель. И я не позволю сопливому пацану вытирать об меня ноги только потому, его бросила мать.
Она берет со стола кожаный портфель, застегивает металлический замок. Щелчок звучит как приговор.
