Она права. Я впадаю в зависимость от этой женщины с каждым чертовым днем. Ее голос, ее холодный взгляд, ее тонкие пальцы на полях тетрадей сына — все это становится единственной точкой опоры в разваливающемся доме. Я хочу ее присутствия здесь физически. Хочу видеть ее пальто на вешалке, чувствовать запах горького миндаля в холле, слышать ее шаги по паркету.

Внезапно экран ноутбука тускнеет от входящего системного уведомления электронной почты.

Письмо от личного секретаря Ларисы с грифом высокой срочности:

«Илья Владимирович. Срочный запрос из департамента градостроительства по объекту «Набережная». Подрядчик по металлоконструкциям подал иск о расторжении договора. В приложении — копия судебного уведомления на имя Веры Сергеевны Кавериной в качестве третьей стороны по спорным активам холдинга».

Замираю. Медленно приближаю лицо к экрану.

Вера Каверина. Третья сторона в судебном иске против моей строительной компании.

POV: Никита

— Ты опять пялишься в пустой экран, Грачёв.

Голос Веры хлещет холодом по воспаленным нервам. Она сидит напротив меня за полированным дубовым столом. Тонкий черный свитер плотно обтягивает острые плечи, подчеркивает изгиб высокой груди. Прямая спина. Глаза цвета мокрого гранита сканируют мое лицо с хирургической точностью.

— Экран не пустой, — огрызаюсь я, резко переворачивая смартфон стеклом на столешницу. Металл глухо бьется о дерево. — Мы тригонометрию закончили. Полтора часа высидели. Катитесь к себе.

— У нас осталось двадцать минут оплаченного отцом времени.

— Отец вам в рот смотрит, Вера Сергеевна. Заплатит, даже если вы просто подышите в трубку.

Вера медленно кладет тяжелую металлическую ручку на лист в клетку. Щелчок раздается сухо, гулко. Ни тени раздражения на бледном лице. Только брови чуть сдвигаются к переносице.

— Твой отец пытается откупиться деньгами от собственного бессилия. Ты делаешь абсолютно то же самое, закрываясь хамством. Вы поразительно одинаковые.

— Не смейте сравнивать меня с этим ублюдком! — рявкаю я, вжимая кулаки в колени под столом. Кости суставов белеют от напряжения. — Он держит всех за скотов. Думает, купил вас с потрохами.

— Меня невозможно купить, Никита. Мое внимание стоит ровно столько, сколько написано в договоре лицея.

— Да бросьте пороть чушь! — я резко подаюсь вперед всем телом, почти касаясь ее пальцев на раскрытой тетради. От нее пахнет горьким кедром, крепким черным кофе и холодным дождем. Запах въелся в стены моей комнаты, вытесняя застарелую пыль и затхлость. — Вы сидите здесь лишние полчаса! Зачем? Жалеете меня?

— Я не занимаюсь благотворительностью.

— Тогда почему сидите?!

— Потому что четырнадцатого числа ты ждал поездку.

Воздух моментально застревает в легких колючим комком. В горле вспыхивает резкая, удушливая сухость.

— Откуда… откуда вы знаете?

— Ты выронил черновик с датой на кухне. Твой отец нашел огрызок карандаша.

— Он рылся в моих вещах?! Скотина! Ненавижу!

— Он наступил на него у холодильника, Никита. Хватит искать врагов там, где лежит обычная человеческая растерянность. Кто должен был приехать четырнадцатого октября?

Я молчу. Челюсти стискиваются с такой силой, в ушах начинает звенеть тонкий противный писк. Пальцы судорожно комкают край засаленной толстовки. В висках стучит кровь. Я поклялся себе ни одной живой душе не говорить про Ольгу. Ни отцу, ни завучу, ни тем более этой породистой, ледяной училке, на которую пускает слюни Грачёв-старший.

— Она не приехала, — глухо роняю я в столешницу, чувствуя, как горят уши.

— Мать?

— Какая вам разница?

— Ты завалил три контрольные подряд, потому что караулил ее звонки.

— Она обещала! — я срываюсь на крик, бью кулаком по дубовому краю стола. Чернильница вздрагивает. — Обещала прилететь на гребаную премьеру спектакля в Москве! Писала в августе: «Никитка, увидимся в середине октября, я куплю нам билеты на теннис». Я выучил этот чертов параметр у доски! Решил сложнейшую систему уравнений! Написал ей прямо из класса: «Я получил четыре, ты прилетела?» Знаете, сделала эта тварь?

Вера не вздрагивает от моего крика. Смотрит прямо в глаза. Спокойно. Неподвижно.

— Что она сделала, Никита?

— Прочитала! Две зеленые галочки на экране загорелись сразу же! Прочитала и вышла из сети! Ни слова! Ни одного сраного знака препинания!

Слезы ярости выжигают глазные яблоки. Я яростно тру веки рукавом, сдирая кожу до крови. Дышу рвано, хрипло, давясь собственной беспомощностью. Горло перехватывает спазмом.

— Она бросила меня, да? Скажите прямо! Вы же любите рубить правду-матку! Бросила ради чужого мужика?

Вера медленно поднимает руку. Ее пальцы — длинные, прохладные, с аккуратными короткими ногтями — ложатся поверх моего сжатого кулака. Кожа горит от ее прикосновения. Никакой фальшивой жалости. Никаких материнских сюсюканий. Жесткая, тяжелая, уверенная хватка.

— Она сделала выбор в пользу собственной новой жизни, Никита. Это ее ответственность, ее слабость.

— Ей плевать на меня!

— Ей не хватило смелости признать правду перед сыном. Взрослые часто ведут себя трусливо, когда ломается привычный мир.

— Отец говорит, она свалила за океан навсегда. Что я ей нахрен не нужен.

— Твой отец ранен этим уходом точно так же, ты. Он защищается агрессией и стройками. Ты защищаешься ненавистью и двойками в журнале.

— Вы защищаете его?

— Я констатирую факт.

— Он спал с ней пятнадцать лет, а теперь хочет затащить в постель вас!

Вера не убирает руку с моего кулака. Ее пальцы сжимаются крепче, фиксируя сустав:

— Моя личная жизнь не имеет никакого отношения к твоей матери. И к твоим оценкам. Ты проецируешь свою брошенность на каждого, кто переступает этот порог. Боишься, если покажешь слабость, тебя снова растопчут.

— Не боюсь я ничего!

— Боишься. Ты пишешь ей сообщения каждый вечер. Стираешь текст перед отправкой.

Я замираю. Внутри все осыпается колючими осколками.

— Откуда…

— Я видела пальцы на сенсоре в машине. Пауза, стирание, блокировка экрана. Это замкнутый круг, Никита. Ты ждешь одобрения от женщины, выбравшей побег.

— Она не побег выбрала! Она просто хотела нормальной жизни! Без вечных криков отца, без его ночных совещаний, без контроля!

— Нормальная жизнь ценой предательства собственного ребенка перестает быть нормальной, — отчеканивает Вера ровным, безжалостным тоном. — Твоя мать ушла. Прими эту данность. Твоя жизнь принадлежит тебе, а не ее переписке.

Ее слова режут по живому, вскрывая старый гнойник. В груди разливается странная, звенящая пустота. Боль больше не душит — она оседает на дно, становясь холодной и ясной. Впервые за полтора года чужой человек не пытается соврать, сгладить углы, пообещать сладкую сказку. Она просто ставит диагноз.

— Вы жесткая, Вера Сергеевна, — выдыхаю я, опуская плечи.

— Я честная.

Она медленно убирает руку. Тепло ее пальцев исчезает, оставляя на коже легкое покалывание. Вера придвигает тетрадь с задачами:

— Неравенства с модулем. Пятый номер. Решай сам.

Я беру ручку. Пальцы больше не дрожат. В голове непривычно чисто. Я пишу строчку за строчкой, раскладывая модуль на две ветви. Она сидит рядом, тихо перелистывает страницы своего ежедневника. Ее близость успокаивает, выстраивает вокруг непробиваемый купол. Женщина рядом со мной держит слово. Сказала — приду, и пришла. Сказала — помогу, и сидит до конца.

В груди шевелится новое, острое чувство. Не детская обида. Привязанность. Глухая, опасная зависимость от ее спокойного голоса, запаха, одобрительного взгляда.

— Вы останетесь ужинать? — брякаю я, выводя ответ во втором уравнении. — Отец заказал мясо из ресторана.

Вера застегивает портфель:

— Нет, Никита. Мое время вышло.

Она поднимается со стула. Ткань черной юбки шуршит о колготки. Я встаю следом, провожая ее до двери комнаты.