— Насколько нравится? Перепихнуться хочешь?

— Никита, я предупредил.

— Я спрашиваю, потому что помню Ольгу! — кричу я, вскакивая со стула. Стул противно визжит металлическими ножками по полу. — Ты на нее смотрел точно так же перед ее бегством в Майами! Ходил кругами, дышал тяжело, орал по углам! А потом она резала вены в ванной, ты сбагрил меня бабке в подпол!

Отец бледнеет. Лицо становится серым, точно мокрый цемент. Рука на столе сжимается в кулак так сильно, белеют костяшки.

— Вера другая.

— Чем она другая?! Она баба! Такая же красивая, гордая, холодная!

— Она не бежит от дерьма, — чеканит отец каждое слово, глядя мне в глаза снизу вверх. — Она выдержала твои истерики. Выдержала мои наезды. Она держит удар там, другие ломаются пополам.

— Ты любишь ее?

Отец коротко, сухо усмехается уголком губ:

— Я взрослый сорокалетний мужик, Никита. Слово «люблю» оставь сопливым сериалам. Я хочу эту женщину. Каждой клеткой своего тела хочу. Хочу спать с ней, хочу просыпаться рядом, хочу слышать ее шаги по утрам. Но она поставила жесткий срок: до двадцатого декабря.

— Официальная пересдача.

— Да. До тех пор, пока ты не сдашь экзамен в департаменте, между нами ничего не будет. Ни прикосновений. Ни постели. Ни разговоров по душам.

Опускаюсь обратно на стул. Пальцы ледяные. Внутри поднимается странное, незнакомое ощущение. Уважение. Настоящее, тяжелое мужское уважение к человеку напротив. Он не стал юлить. Не стал плести байки про «заботу об учебе». Вывалил всю правду, какой бы грязной и плотской она ни была.

— Она строгая, пап. Если ты начнешь давить — она исчезнет.

— Знаю.

— И мамой я ее звать не стану.

— Я просил тебя об этом? — отец поднимает на меня глаза. — Хоть раз заикнулся?

— Нет.

— Место твоей матери мертво, Никита. Никто туда не сядет. Вера приходит ко мне. Не к тебе. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

Мы замолкаем. Чайник на плите начинает яростно свистеть. Отец встает, щелкает выключателем конфорки. Наливает кипяток в свою большую темную кружку. Густой пар поднимается к вытяжке.

— На, пей, — он пододвигает мне свежий чай.

Беру чашку обеими руками. Тепло разливается по ладоням.

— Она придет через двадцать минут, — смотрю на настенные электронные часы. — Ты уйдешь из квартиры?

— Уйду. Поеду на набережную, проверю заливку шестой опоры моста. Вернусь к десяти.

— Отец.

Он оборачивается в проеме кухни, натягивая шерстяной свитер:

— Что?

— Не тупи с ней. Она тебя тоже хочет.

Илья замирает на секунду. В темно-карих глазах вспыхивает острая, голодная искра. Он ничего не отвечает. Просто коротко кивает, выходит в прихожую.

Слышно, как шуршит плащевка куртки. Тяжелая входная дверь хлопает, запираясь на верхний замок.

Остаюсь один.

Допиваю горячий чай залпом, обжигая язык. Иду в свою спальню, сажусь за письменный стол. Раскладываю чертежи, бланки, сборник задач с логарифмическими неравенствами. Голова ясная, холодная. Больше нет липкого страха, нет ожидания удара в спину. Каждый определился со своим местом. Отец признал правду. Вера держит профессиональную линию. Я готовлюсь к главной битве за свое будущее.

Ровно в восемь вечера домофон в коридоре подает короткий сигнал.

Снимаю трубку, нажимаю кнопку открытия подъезда.

Через две минуты слышен тихий звон лифта на лестничной клетке. Шаги на каблуках — четкие, быстрые, уверенные.

Открываю входную дверь сам.

Вера стоит на пороге. Черное шерстяное пальто слегка припорошено снегом на плечах. Щеки горят с мороза ярким румянцем, серые глаза сверкают влажным блеском. В руке неизменный кожаный портфель. Пахнет холодом, горьким табаком и перечной мятой.

— Здравствуй, Никита.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна. Заходите.

Она проходит в прихожую, ставит сумку на пуф. Пальцы расстегивают крупные пуговицы пальто. Взгляд моментально сканирует пустой холл:

— Отец уехал?

— На объект. Вернется поздно.

Вера едва заметно выдыхает, словно сбросила невидимую тяжесть с плеч. Снимает пальто, вешает на плечики. Под верхней одеждой — темно-синяя шелковая блузка, плотно заправленная в узкие строгие брюки. Ткань подчеркивает крутой изгиб талии, обтягивает высокую грудь.

— Тетради готовы?

— На столе лежат. Все семь задач решены.

Проходим в мою комнату. Она опускается на стул, придвигает тетрадь. Достает красную гелевую ручку. Начинает методично проверять выкладки, строчка за строчкой. Я сижу рядом, глядя на ее тонкий профиль.

— Ошибок в знаках нет, — говорит она через десять минут, поднимая глаза. — Логика вычислений верная. Ты делаешь огромные успехи, Грачёв.

— Стараюсь.

— Сегодня разберем производные функций. Последний сложный блок перед департаментом.

Мы работаем сорок минут в привычном, жестком ритме. Она объясняет геометрический смысл производной, чертит касательные, раскладывает пределы. Мозг щелкает формулы без запинки. Внутреннее спокойствие дает поразительную концентрацию.

В восемь пятьдесят она захлопывает задачник:

— На сегодня достаточно. Домашнее задание записано. Встретимся в четверг, пятого декабря.

— До четверга.

Она поднимается, собирает бланки в портфель. Выходит в прихожую, натягивает сапоги.

Я стою в дверях коридора, прислонившись плечом к косяку:

— Вера Сергеевна.

Она замирает с шарфом в руках, поворачивается:

— Что, Никита?

— Отец сказал мне правду. Перед вашим приходом.

Пальцы Веры на шерстяной ткани замирают. Взгляд становится настороженным, цепким:

— Какую правду?

— О том, вы оба ждете двадцатого декабря.

Она резко бледнеет, фарфоровое спокойствие осыпается мелкой крошкой. Губы дрожат, но она держит спину прямой:

— Никита, я твой репетитор…

— Да бросьте вы, — усмехаюсь, опуская глаза. — Я не маленький мальчик. Просто хотел сказать: не бойтесь. Я не сломаюсь.

Она смотрит на меня секунд десять в полной, звенящей тишине. В ее глазах плещется глубокая, взрослая благодарность пополам со страхом. Она коротко кивает, открывает входную дверь, выходит на площадку. Замок щелкает.

Возвращаюсь в кухню, наливаю себе стакан воды.

На мраморной столешнице лежит забытый отцовский рабочий планшет.

Экран внезапно вспыхивает холодным белым светом входящего сообщения по внутренней рабочей почте холдинга.

Смотрю на экран.

Отправитель: Марина Сергеевна, завуч гимназии.

Тема письма: «Срочно. Смена состава комиссии департамента на 20 декабря. Председателем назначен Каверин А.С.»

— Завуч гимназии звонила вам по поводу Каверина, Илья Владимирович?

Захлопываю за собой створку кабинета в офисе строительного управления. Четверг. Пятое декабря. Половина четвертого дня. За панорамным остеклением висит серый промозглый туман, снежная каша хлюпает под колесами самосвалов на выезде.

Илья медленно поднимает голову от чертежей мостового перехода. На нем темная рубашка с закатанными рукавами, ворот расстегнут, обнажая ключицы. Щетина жесткая, темная. Взгляд тяжелый, темный, пробивает насквозь.

— Звонила, — роняет он низким голосом. — Председателем департаментской комиссии на двадцатое декабря поставили твоего дядю. Аркадия Семеновича Каверина.

— Он двоюродный брат моего отца. Мы не общаемся семь лет.

— А завуч уверена: ты специально устроила эту перестановку.

Делаю шаг к широкому дубовому столу, бросая кожаную папку на полированное дерево.

— Я не занимаюсь кулуарными интригами департамента образования.

— Лариса на ресепшене только что щебетала про тебя, — Илья кривит губы в жесткой усмешке, поднимаясь из кожаного кресла во весь рост. — «Вера Сергеевна спасает семью Грачёвых». «Вытащила мальчика из бездны, теперь спасает отца от проверок». Спасательница года.

Кровь моментально бросается в лицо жгучей волной.

— Заткни рот своей секретарше!