— А ты не просил позвать меня к телефону?

— Просил. Она врала: «Убежал на речку с деревенскими пацанами». Я верил. Потому что мне было удобно верить.

Слова впечатываются под ребра. Он признает трусость. Сам. Вслух.

— Удобно прятаться за стройками, да?

— Удобно. Работа спасает от осознания того, твоя семья идет ко дну. Ты кладешь кирпичи, заливаешь бетон, видишь результат. Дома результата не было. Были осколки и кровь.

— Почему не рассказал раньше? Кормил сказками про санатории Ольги.

— Боялся сломать тебя окончательно. Ты боготворил ее. Ждал звонков. Думал, защищаю твою память о нормальной матери.

— Ты защищал свое вранье.

— Да. Защищал свое вранье.

Отец встает с табурета. Подходит к кирпичной кладке, упирается лбом в теплый шершавый камень. Широкая спина под свитером тяжело вздымается.

— Прости меня, Никита. Если сможешь когда-нибудь. За погреб. За ложь. За то, оставил одного.

Смотрю на его опущенные плечи. Передо мной стоит не всесильный директор холдинга, отдающий приказы сотням людей. Передо мной стоит измотанный, разбитый сорокалетний мужик, у которого из всей жизни остались только этот глухой дом и четырнадцатилетний волчонок напротив.

Злость выгорает. Осыпается пеплом на дно. На ее месте остается странная пустота. Прозрачная. Чистая.

— Бабка сказала: ты захлебнешься в канаве, как твой отец.

Илья глухо усмехается в стену:

— Старая ведьма всегда умела подбирать слова.

— Не захлебнешься?

— Нет. Я строю мосты.

— Ты обещал шашлык.

Отец поворачивает голову. Внимательно вглядывается в мое лицо, ищет следы прежней ненависти:

— Мясо замариновано. Ждет углей.

— И геометрию надо разобрать. Вера Сергеевна задала теорему косинусов для тупоугольного треугольника. Я запутался в знаках.

При упоминании ее имени лицо отца меняется. В глазах мелькает знакомое темное напряжение, которое он тут же гасит усилием воли.

— Разберем, — кивает он. — После лыж.

— Одевайся. Лыжню пробью сам, ты за мной пойдешь.

Сумерки падают на сосновый лес быстро.

Мы возвращаемся в дом в пять вечера. Ноги гудят от приятной усталости, щеки горят от мороза. Запах жареного на углях мяса висит в кухне плотным облаком.

Печь пышет жаром. В комнате тепло, сухо.

Сидим за дощатым столом. Посередине стоит чугунная сковорода с дымящимися кусками свинины, нарезанный крупными кольцами сладкий лук, хлеб. Едим руками, макая мясо в томатный соус.

— Вера Сергеевна уедет двадцать первого декабря? — спрашиваю, вытирая пальцы салфеткой.

Отец опускает вилку на тарелку:

— Уедет. Контракт закрывается в день аттестации.

— Ты не станешь ее удерживать?

— Она не вещь, чтобы ее удерживать.

— Ты хочешь ее.

Отец смотрит мне прямо в глаза. Спокойно. Без стыда:

— Хочу. С первого дня, как увидел в прихожей.

— И она тебя хочет. Я видел, как она дышит, когда ты стоишь рядом.

— Это наше дело, Никита.

— Знаю. Просто… она правильная. Не врет. Не обещает сказок. Сказала: «Я учитель, не мама».

— Она честная.

— Если вы… если ты будешь с ней потом, после школы — я не стану орать.

Отец замирает. Взгляд буравит меня с тяжелым изумлением:

— Что ты сказал?

— Слышал, что сказал. Только не ври мне больше. И мамой ее не называй. У меня была одна мать, она свалила за океан. Второй мне не надо.

— Никто не заменит ее, Никита. Никогда.

— Договорились. Доставай тетрадь по геометрии.

Мы раскладываем исписанные листы прямо на столе среди тарелок. Отец натягивает очки. Берет линейку, простой карандаш. Мы чертим тупоугольный треугольник, продлеваем основание, опускаем высоту. Он чертыхается, вспоминая формулы тригонометрии, спорит со мной из-за знака минус перед косинусом тупого угла. Мы спорим без злобы. Как два равных мужика, решающих общую задачу.

К девяти вечера все шесть примеров решены набело.

Отец захлопывает задачник:

— Спать ложись. Завтра рано выезжать, снег валит, трассу занесет.

— Сам ложись. Я чай допью.

Он выходит в сени проверить засов на входной двери. Тяжелые шаги скрипят по деревянным половицам.

Остаюсь один у печи. Огонь внутри почти прогорел, темно-красные угли мерцают сквозь поддувало.

На краю стола лежит забытый рабочий телефон отца. Старый пластиковый корпус.

Экран внезапно оживает тихой вибрацией. Без звука.

Зеленый огонек мигает в углу.

Подхожу ближе. Бросаю взгляд на стекло.

Входящее текстовое сообщение с неизвестного короткого номера, привязанного к банковскому серверу:

«Операция отклонена. По счету Кавериной В.С. возобновлено исполнительное производство по вновь открывшимся обстоятельствам».

— Ты посмотри на этот угол, Вера Сергеевна, тут ровно девяносто градусов вышло.

Никита шлепает раскрытую тетрадь прямо на середину дубового стола. На часах ровно четыре дня. Среда, двадцать седьмое ноября. За окном сыплет колючая ледяная крупа, скребет по жестяному отливу. В комнате пахнет выстиранным хлопком, сосновой смолой от его куртки и сухим теплом батарей.

— Чертеж выполнен аккуратно, — опускаю глаза на клетчатый разворот. Тонкие линии карандаша прочерчены по металлической линейке. Буквы ровные, нажим уверенный. — Высота опущена точно в точку пересечения биссектрис. Кто объяснил теорему о трех перпендикулярах?

— Отец, — парень плюхается на деревянный стул напротив, закидывая ногу на колено. На нем чистая темно-серая толстовка. Лицо посвежело, щеки тронул легкий морозный загар. — Сидели в субботу под Истрой. Печку растопили, на лыжах по лесу гоняли. Он надел очки, взял справочник, читал мне вслух свойства пирамид. Часа три продолбались.

— Илья Владимирович помнит стереометрию?

— Ни черта он не помнит, матерился через слово. Спорили до хрипоты, чуть кружки не побили. Потом доперло. Он на стройке эти балки каждый день видит, на пальцах мне раскидал нагрузки на плоскость.

— Практический опыт помогает усваивать пространственные фигуры.

— Да бросьте вы свои умные термины, — Никита фыркает, но в глазах пляшут живые, цепкие искры. — Мы шашлык жарили на морозе. Мясо вышло жестким, лука переборщил, но съели всё под чистую.

— Рада за вас, Никита.

Слова звучат сухо, ровно, отчеканено. Сердце делает глухой толчок о ребра. Смотрю на парня. Броня сползла. Звериный оскал брошенного волчонка сменился усталым, взрослым спокойствием. Илья справился. Мужчина нашел к нему дорогу сам. Без моих посреднических услуг. Без костылей. Без переводов с мата на геометрию.

В груди разливается странная, щемящая пустота. Моя спасательная функция исчерпана. Роль громоотвода закрыта.

— Вы опять на меня смотрите так, будто экзамен принимаете, — Никита прищуривается, вглядываясь в мое лицо.

— Я проверяю домашнее задание. Седьмой номер.

— Решил. Там ответ четыре корня из трех.

— Покажи выкладки.

Он двигает лист ближе к моим пальцам. Кожа на его костяшках зажила, царапины затянулись тонкими розовыми полосками. Парень держит ручку правильно, больше не ломает стержни о бумагу. Строчка за строчкой ложатся формулы площадей сечений.

— Вы правда уйдете первого декабря? — спрашивает он вдруг, не отрывая глаз от записей.

— Ровно после того, как завуч внесет отметку в экзаменационную ведомость.

— Отец скучает по вам.

Мои пальцы замирают на крае листа:

— Никита, держи границы. Мы договаривались: только математика.

— Да знаю я ваши границы, два метра в прихожей! — он кривит рот, но злобы нет, осталась мальчишеская прямота. — Он вчера полночи сидел на кухне, крутил в руках ту дурацкую синюю ручку, забытую вами месяц назад. В окно пялился. Я вышел попить воды, спросил: «Нравится она тебе?»

Воздух застревает в легких. В висках начинает стучать частая горячая кровь.

— Что ответил отец?

— Сказал: «Это не твое дело». А потом добавил: «Она настоящая. Таких женщин на стройках не встретишь».