— Чувствую, — роняет он глухо.

— Тогда бери карандаш. Формула синуса суммы двух углов.

Никита наклоняется, поднимает с пола обломок графита. Придвигает к себе синюю общую тетрадь. Линии ложатся четко: произведение синуса на косинус плюс произведение косинуса на синус. Рука твердая, нажим ровный.

— Дальше, — командую сухо.

— Заменяем аргументы на известные значения. Пи на шесть — это тридцать градусов. Синус равен одной второй.

— Косинус?

— Корень из трех на два.

— Считай результат.

Он считает в уме, шевеля губами. Логика работает без сбоев. Врожденная математическая интуиция вытаскивает сложнейшие преобразования из хаоса запущенной программы.

— Получается единица, деленная на корень из двух. Избавляемся от иррациональности в знаменателе. Корень из двух на два.

— Ответ верный.

Никита поднимает голову. В глазах мелькает короткая, робкая вспышка гордости, которую он тут же прячет под насупленными бровями:

— Отец сказал, вы отказались от тройного тарифа.

— Моя ставка фиксирована договором лицея.

— Почему? Он бы отвалил сколько угодно. Хоть миллион за занятие.

— Потому что я не продаюсь, Никита. Ни за миллион, ни за красивую жизнь в элитном жилом комплексе. Я беру деньги исключительно за передачу знаний.

— Он пялится на вас, когда вы уходите. Стоит в холле, жрет глазами вашу спину.

— Это проблемы твоего отца. Он держит дистанцию два метра. Этого достаточно.

— А вы?

— Что я?

— Вы тоже пялитесь на него, когда он не видит.

Мое сердце пропускает глухой удар о ребра. Кровь приливает к скулам горячей волной. В памяти вспыхивает темный вагончик на набережной: его широкая грудь под брезентовой курткой, шершавые горячие пальцы, задирающие край моей юбки, тяжелый стояк, упирающийся в мой живот сквозь ткань белья. Мужчина до сих пор стоит перед глазами, выворачивая нутро запретным голодом.

Держу лицо. Ни один мускул не дрогнет:

— Не выдумывай ерунды, Грачёв. Десятый номер. Уравнение с параметром.

— Я не слепой, Вера Сергеевна, — он кривит рот, но в голосе больше нет прежней злобы. — Вы оба держитесь из последних сил. Словно вас током ударит, если коснетесь друг друга.

— Десятый номер. Время идет.

Никита тяжело вздыхает, утыкаясь носом в сборник задач. Карандаш снова царапает клетку.

Оставшиеся двадцать минут проходят в плотной, напряженной тишине. Мы разбираем область допустимых значений, раскладываем квадратный трехчлен на множители, исследуем поведение корней на числовой прямой. Мальчик выкладывается полностью. Его мозг впитывает алгоритмы с поразительной скоростью.

В шестнадцать сорок пять я захлопываю синюю папку. Металлический замок щелкает с сухим звуком.

— Домашнее задание: номера сорок восемь и сорок девять. Проверю во вторник, девятнадцатого ноября.

— Я сделаю, — Никита закрывает тетрадь, аккуратно кладет ручку рядом.

Поднимаюсь со стула, беру пальто со спинки кресла. Натягиваю кашемир на плечи, застегиваю все пуговицы до самого горла. Прячу тело в привычную глухую броню.

Парень встает следом, провожает меня до двери комнаты. Останавливается у косяка, сунув руки в карманы спортивных штанов:

— Вера Сергеевна.

— Да?

— Вы правда не станете моей мамой?

Я оборачиваюсь в полумраке коридора. Вглядываюсь в его бледное, вытянувшееся лицо. В глазах больше нет мольбы. Там застыло тихое, взрослое понимание неотвратимости.

— Правда, Никита. Место твоей матери принадлежит только ей. Даже если она ушла. Я твой преподаватель. Я помогу тебе сдать экзамен и научу побеждать страх. Но жить эту жизнь ты будешь сам.

Он медленно кивает головой. Кадык судорожно дергается.

— Я понял.

— До вторника, Грачёв.

— До вторника.

Выхожу в просторный холл квартиры. В прихожей царит тишина. Пахнет свежесваренным кофе, табаком и дорогим мужским одеколоном.

Илья стоит у самого выхода, прислонившись широким плечом к зеркальной створке гардероба. Руки в карманах темных брюк, пиджак сброшен, ворот белой рубашки расстегнут. Он не делает шага навстречу. Держит выверенные два метра дистанции. Но его темные глаза горят из полумрака тяжелым, раскаленным огнем. Взгляд падает на мои губы, скользит по вырезу пальто, цепляет бедра. Физическое напряжение вибрирует в воздухе между нами, сгущаясь до духоты.

— Спасибо за урок, Вера Сергеевна, — произносит он низким, вибрирующим шепотом. Голос хрипит от сдерживаемой страсти.

— До свидания, Илья Владимирович.

Беру латунную ручку замка. Открываю тяжелую дверь, выхожу на лестничную клетку. Гранитные ступени уходят вниз.

Створка мягко захлопывается за моей спиной, отсекая этот дом, этих мужчин и опасное пламя, готовое спалить меня дотла.

POV: Илья

— Ольгу вычеркни из головы, Никита. Она не приедет.

Сын резко тормозит посреди узкого коридора. Плечи под черной толстовкой деревенеют. Он медленно поворачивает голову. В глазах вспыхивает знакомый колючий блеск.

— Ты решил напомнить мне об этом в субботу утром? Чтобы аппетит испортить?

— Я хочу поговорить начистоту. Без посредников.

— С Верой поговори. Вы же мастера обсуждать мою сломанную психику.

— Вера ведет математику. Мы с тобой остаемся вдвоем.

Никита кривит сухие губы в ядовитой усмешке:

— Надо же. Прозрел. Дошло наконец, она на тебя даже не смотрит? В четверг стояла столбом, цедила слова сквозь зубы. Дистанция два метра.

— Оставь репетитора в покое. Речь идет о матери.

— Нет никакой матери! — парень срывается на крик, тыча пальцем в сторону входной двери. — Есть тетка в Калифорнии, написавшая мне «не могу»! Чего ты еще хочешь от меня услышать? Покаяния? Слезок?

— Я хочу знать правду. Ты продолжаешь ждать ее звонка?

— Пошел ты к черту со своей правдой.

Он делает резкое движение, проскакивает мимо меня к дверному проему своей спальни. Створка с глухим стуком встает на защелку.

Я остаюсь один в полумраке холла. На часах шестнадцатое ноября. Девять тридцать утра. В квартире стоит тяжелая, давящая тишина. Пахло остывшим растворимым кофе, табаком и сквозняком.

Прохожу на кухню. Мраморный остров пуст. Чистые тарелки сложены стопкой.

В груди ноет тупая пустота. Каждый раз, когда я пытаюсь подойти ближе, стена между нами становится выше. Он защищается нападением, закрывает двери, кусается. Точно загнанный в угол зверь.

«Ты боишься остаться в тишине», — звучат в ушах его слова из игрового зала.

Беру с подставки ручку с синей пастой. Выдергиваю из блокнота плотный прямоугольный лист. Бумага шуршит под пальцами.

Мысли путаются. На стройплощадке все предельно просто: есть график производства работ, есть допуски СНиП, есть штрафные санкции. Нарушил регламент — получил предписание. С людьми язык инструкций дает сбой.

Металл царапает поверхность. Пишу коротко, рубя фразы топором:

«Никита.

Я не умею говорить правильные вещи. Меня этому никто не учил.

Мать сделала свой выбор. Она предала нас обоих. Это факт, с ним придется жить дальше.

За подпол у бабки я буду виноват перед тобой до конца своих дней. Оправданий нет.

Одно знай твердо: я из этой квартиры никуда не уйду.

Обед на плите. Суп с фрикадельками. Поешь».

Перечитываю корявые строчки. Буквы пляшут от тяжелого нажима руки. Кажется глупостью. Взрослый сорокалетний мужик оставляет записочки собственному сыну под дверью. Позорище.

Сминаю край листа пальцами. Замираю.

Альтернатива проста: снова ворваться, выбить замок плечом, рявкнуть командным голосом, принудить к покорности. Получить новую порцию ненависти.

Аккуратно складываю лист пополам. Выхожу в темный коридор.

Подхожу к белой двери его комнаты. Наклоняюсь. Просовываю сложенную бумагу в узкую щель под порогом. Белый уголок скрывается внутри.

Разворачиваюсь, иду в гардеробную. Натягиваю рабочую куртку, застегиваю молнию до самого подбородка. Обуваю тяжелые ботинки.