Илья медленно выдыхает, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он разворачивается, идет к эскалатору широкими размеренными шагами. Я плетусь сзади на расстоянии трех метров.

Спускаемся на парковку торгового комплекса.

Сырой ноябрьский сквозняк бьет под куртку. Черный внедорожник отца стоит у колонны. Фара заклеена серым скотчем, трещина на лобовом стекле расползлась паутиной в угол. Моя работа. След моей монтировки.

Отец щелкает брелоком сигнализации. Замки отщелкиваются с сухим металлическим стуком.

Открываю заднюю дверь, прыгаю на кожаный диван. В салоне пахнет холодной кожей, бензином и слабым, едва уловимым следом ее духов. Вера сидела здесь неделю назад, когда мы мчались от вокзала. Запах горького миндаля и мяты въелся в обшивку намертво.

Илья садится за руль, заводит мотор. Печка шумно выдувает теплый воздух в салон.

Машина трогается с места, плавно выруливая на скользкий выезд.

— Заедем в пиццерию? — спрашивает он, глядя в зеркало заднего вида.

— Заедем. С ветчиной возьми. И колу большую.

— Ветчину нельзя перед сном, живот прихватит.

— Ты спросил — я ответил. Не хочешь — жри свои овощи на пару.

— Возьму две мясные, — роняет он ровно, без раздражения.

Отворачиваюсь к мокрому тонированному стеклу. Фонари проспекта расплываются желтыми кляксами под каплями мокрого снега.

Внутри копошится странное, колючее чувство. Стенка дала трещину. Не упала, нет. Пропасть осталась на месте. Но он не стал орать. Не втащил мне по морде за прогул. Не стал сыпать угрозами про закрытый интернат. Приехал сам. Без охраны, без Ларисы, без Веры в качестве поводыря.

Через сорок минут мы вваливаемся в прихожую нашей квартиры.

Коробка с горячей пиццей греет руки через картон. Бросаю кроссовки у порога. Отец вешает пальто на плечики, снимает пиджак.

Проходим на кухню.

Илья достает две чистые тарелки, ставит коробку на середину мраморного острова. Наливает колу в высокий граненый стакан, пододвигает мне. Сам берет бутылку минералки.

Сажусь на высокий стул. Хватаю горячий кусок, сыр тянется длинными белыми нитями.

— Держи, — отец кладет на край стола толстую синюю тетрадь в клетку и старый деревянный транспортир. — Твоя тетрадь по геометрии.

— Где взял?

— Завуч отдала, когда я приезжал забирать документы. Сказала: ты исчерпал все лимиты.

— Выгонят?

— Если пересдашь первого декабря — оставят. Если завалишь — комиссия департамента передает личное дело в комиссию по делам несовершеннолетних.

Жую сухую корку пиццы. Аппетит пропадает. Реальность бьет обухом по темени. Первое декабря — через две с половиной недели. Срок сжался до критического предела.

— Вера знает?

— Я написал ей в мессенджер час назад.

— И че она?

— Ответила: «Приду четырнадцатого ноября по графику. Тема: синусы и косинусы в треугольниках. Время — сорок пять минут».

— Робот, — цежу сквозь зубы, швыряя недоеденную корку на тарелку. — Холодная сука.

— Она держит границы, Никита. И правильно делает.

Поднимаю на него глаза. Вглядываюсь в его лицо.

— Ты все еще сохнешь по ней?

Илья медленно ставит стакан с водой на стол:

— Ешь пиццу. Открывай страницу сорок шесть.

— Ответь прямо. Мужик ты или нет?

— Это не твое дело, Никита.

— Мое! Если ты начнешь опять лапать ее в прихожей — она свалит окончательно! А у меня первое декабря на носу!

Илья молчит секунд десять. Смотрит на свои ладони, лежащие на столешнице. Крупные, мозолистые пальцы с побелевшими костяшками.

— Я не трону ее пальцем, — произносит он раздельно, чеканя каждое слово. — Слово даю.

Смотрю на него в упор. В голосе нет фальши. Мужчина загнал свои животные хотелки в глубокую клетку ради моего последнего шанса остаться человеком.

— Ладно, — вытираю руки салфеткой, придвигаю синюю тетрадь. — Теорема косинусов. Читай условие первой задачи.

Илья открывает учебник, натягивает на нос очки для чтения — никогда раньше не видел его в очках, прятал, наверно, из дурацкой гордости. Начинает читать хриплым, спотыкающимся голосом:

— В треугольнике А-Бэ-Цэ сторона А-Бэ равна шести сантиметрам…

Я беру ручку. Карандаш выводит треугольник на белом листе. Мы сидим над задачей сорок минут. Отец путается в знаках, чертыхается, перелистывает страницы справочника назад, спорит со мной из-за знака минус перед удвоенным произведением. Мы не орем. Мы просто сидим вдвоем на ночной кухне, пахнущей остывающей пиццей, пытаясь склеить разбитое корыто.

В половине одиннадцатого я захлопываю тетрадь.

— Спать иди, пап. Ты носом клюешь.

— Разобрались с косинусами?

— С первой задачей разобрались. Остальные Вера добьет в четверг.

— Хорошо.

Встаю со стула, иду к себе в спальню. В коридоре темно. Останавливаюсь у своей двери, поворачиваюсь:

— Пап.

Илья замирает у раковины с грязной тарелкой в руках:

— Что?

— Спасибо. За то, не стал орать в клубе.

Он ничего не отвечает. Просто коротко кивает головой, отворачиваясь к крану. Вода с шумом ударяется о нержавеющую сталь.

Захожу в комнату. Закрываю дверь. Защелку замка не трогаю. Оставляю открытой.

— Опусти ручку на стол и перестань крошить графит, Никита.

Парень вздрагивает, замирая над белым листом тетради. На часах ровно шестнадцать пятнадцать. Четырнадцатое ноября. За окном висит тяжелая муть ранних ноябрьских сумерек, мокрый снег хлещет по отливу с глухим шорохом.

— Вы опять смотрите на меня этим ментовским взглядом, Вера Сергеевна.

— Я смотрю на твой черновик. Здесь ошибка в раскрытии формулы косинуса двойного угла.

— Да плевать мне на двойной угол!

Он швыряет карандаш в угол дубового стола. Деревянный обломок отскакивает от полировки, падает на паркет. Никита откидывается на спинку стула, скрещивая руки на впалой груди. Под глазами залегли темные круги, но лицо спокойное, взрослое. Дикая, звериная пена спала.

— Вы с ним сговорились? — спрашивает он прямо, глядя мне в переносицу.

— С кем?

— С отцом.

— Илья Владимирович выполняет условия договора: обеспечивает оплату и не появляется в квартире во время наших занятий.

— Он не орал на меня позавчера, — парень подается вперед, вглядываясь в мои глаза с упрямой настойчивостью. — Понимаете? Пришел в игровой клуб, встал столбом, выслушал весь мой мат. Потом купил пиццу. Сидел со мной полночи над теоремой косинусов. Надел дурацкие очки, читал по слогам. Это вы ему мозги вправили?

— Твой отец взрослый человек, Никита. Он сам принимает решения.

— Врете. Он делает всё, чтобы вы не ушли.

— Я уйду первого декабря. Ровно в тот момент, когда комиссия поставит оценку за твой экзаменационный лист.

Никита замирает. Взгляд темнеет, челюсть судорожно сжимается.

— Вы реально свалите? Даже чай пить не останетесь?

— Я прихожу работать. Чай пьют с близкими.

— А мы вам чужие?

— Абсолютно.

Слова бьют наотмашь, ровно, без колебаний. Никакой жалости. Никаких мягких интонаций. Парень должен усвоить эту границу костями. Если дать слабину сейчас — он снова начнет строить воздушные замки, цепляясь за меня как за спасательный плот.

Никита медленно опускает руки на колени. Пальцы сжимаются в кулаки:

— Значит, вам похрен. Сдам я этот чертов срез или вылечу со справкой за восемь классов.

— Мне важен профессиональный результат моей подготовки. Твоя дальнейшая судьба находится в твоих руках и в руках твоего отца.

— Вы жестокая.

— Я учитель.

— Мама говорила так же. «Никитка, каждый должен отвечать за себя сам». А потом собрала шмотки и укатила в Майами к своему альфонсу.

— Твоя мать предала тебя и сбежала от ответственности. Я сижу напротив тебя на оплаченном стуле и требую выучить тригонометрические формулы. Чувствуешь разницу?

Он молчит целую минуту. В комнате слышно мерное тиканье настенных часов. Секундная стрелка отсчитывает время нашей изоляции. Парень дышит глубоко, медленно, переваривая услышанное. Ярость больше не душит его — она оседает на дно, превращаясь в холодное упрямство.