2. Решение системы четырёх линейных уравнений методом Крамера.

3. Доказать теорему о трёх перпендикулярах».

Уголок рта дёргается вверх.

Илья Владимирович объяснял мне это сечение на пачке сигарет под Истрой три недели назад. Вера долбила метод Крамера в прошлый четверг до кровавых соплей в глазах.

Беру ручку. Стержень впивается в белизну листа. Линии ложатся чисто, быстро, уверенно. Координатная сетка. Определитель основной матрицы. Определители со штрихами. Деление дельта-икс на дельту. Корни выходят целыми: два, минус один, три, ноль. Всё бьётся.

Черчу пирамиду по металлической линейке. Диагональ основания. Проекция бокового ребра. Трапеция сечения. Высота через прямоугольный треугольник. Формула площади: полусумма оснований на высоту.

Двадцать пять минут. Лист исписан набело. Ни одной помарки.

Поднимаю руку:

— Грачёв. Готов отвечать.

Тётки удивлённо переглядываются. Аркадий Семенович медленно снимает очки, протирает замшей:

— Уверены, молодой человек? У вас осталось пятнадцать минут регламента.

— Уверен.

Подхожу к экзаменационному столу, кладу бланки перед стариком.

Каверин придвигает листы, натягивает очки обратно на переносицу. Палец с жёлтым ногтем ползёт по моим строчкам. Глаза сканируют выкладки, ищут щель, ищут повод срезать балл.

Минута. Вторая. Третья.

Старик хмыкает:

— Метод Крамера применили верно. Но здесь, в третьем уравнении, почему определитель дельта-три равен нулю?

— Потому что третья строка матрицы линейно выражается через сумму первой и второй, — отчеканиваю, глядя ему прямо в глаза. — Ранг матрицы коэффициентов равен трём при четырёх неизвестных, но для данной подсистемы определитель обращается в нуль, давая нулевой корень по переменной z.

Тётка слева одобрительно кивает. Старик поджимает узкие губы.

— Докажите теорему у доски.

Беру кусок белого мела. Доска шершавая, чёрная. Мел стучит дробным пулемётным темпом. Плоскость альфа. Прямая а. Наклонная, проекция, перпендикуляр. Четыре логических шага через прямоугольные треугольники. Заключение: прямая перпендикулярна проекции тогда и только тогда, когда она перпендикулярна самой наклонной.

Швыряю мел в лоток. Поворачиваюсь к комиссии:

— Всё доказано.

Аркадий Семенович смотрит на доску целых полминуты. Потом переводит тяжёлый, цепкий взгляд на меня:

— Кто готовил вас к геометрии, Грачёв?

— Вера Сергеевна Каверина. И отец.

Старик еле заметно кривит губы. Берёт красную перьевую ручку. Выводит в зачётном листе крупную цифру, ставит размашистую закорючку подписи:

— Вера умеет выбивать дурь из учеников. Оценка — «отлично». Свободны.

Забираю подписанный лист со стола. Бумага жжёт пальцы.

— Спасибо за приём, Аркадий Семенович.

Выхожу из аудитории, захлопывая дубовую створку. В пустом коридоре гулко разносится мой долгий, судорожный выдох.

Сдал.

Сам сдал. Размазал их комиссию под ноль.

Лечу вниз по гранитным ступеням, перепрыгивая через две. Рюкзак колотится о лопатки.

Вылетаю в просторный вестибюль первого этажа.

Они стоят там же, у высоких стеклянных дверей.

Илья и Вера. Стоят друг напротив друга, плечом к плечу, почти касаясь пальто. Отец нависает сверху, что-то жадно шепчет ей прямо в губы, женщина запрокинула голову, её глаза полыхают шальным, безумным светом. Она сжимает лацкан его расстёгнутой куртки. Они даже не слышат шагов вокруг. Они существуют в собственном вакууме.

— Эй, влюблённые! — ору на весь холл, сбегая с последних ступенек. — Хватит лапать друг друга взглядами на вахте!

Они вздрагивают, одновременно оборачиваясь ко мне.

Илья делает шаг навстречу, лицо серое от напряжения:

— Ну?!

— Четвёрка? — Вера подаётся вперёд, губы дрожат.

Вытягиваю руку вперёд, впечатывая зачётный лист прямо в широкую грудь отца:

— Пять, отец! «Отлично»! Твой родственник лично расписался, Вера Сергеевна!

Илья хватает лист двумя руками, впивается глазами в красную пасту. Его лицо меняется на глазах: разглаживаются глубокие морщины, исчезает каменная серость. Он выдыхает сокрушительный, победный рык, хватает меня за плечи, сгребает в охапку, прижимая к своей груди так, рёбра жалобно трещат.

— Сдал, щенок… — хрипит он мне в ухо, тряся меня как мешок. — Сам сдал… Горжусь тобой, сын. Горжусь.

Впервые в жизни не вырываюсь. Хлопаю его ладонью по спине:

— Пусти, задохнусь сейчас.

Отец разжимает руки, поворачивается к Вере. В его глазах стоит такое бешеное торжество, воздух вокруг трещит.

Вера смотрит на нас двоих. В её серых глазах блестят мелкие, прозрачные слёзы, которые она тут же смахивает резким движением пальца. Лицо светлеет, озаряясь редкой, ослепительной улыбкой.

— Поздравляю, Никита. Ты заслужил это.

— Это вам спасибо, — говорю серьёзно, глядя ей в лицо. — Без вас я бы вылетел со справкой.

Она достаёт из портфеля синий бланк договора с лицеем, ручку. Протягивает отцу:

— Илья Владимирович. Подпишите акт выполненных работ.

Отец берёт ручку, прижимает лист к стене вестибюля, ставит широкую подпись:

— Подписал.

Вера забирает документ, прячет в папку, защёлкивает металлический замок. Поднимает подбородок. Её голос звучит ровно, чисто, но в нём звенит натянутая струна:

— Мои обязательства перед вашей семьёй полностью выполнены. Наш контракт официально закрыт. Роль репетитора окончена.

Она смотрит Илье прямо в зрачки.

— До свидания, Никита. До свидания, Илья Владимирович.

Разворачивается на каблуках, толкая тяжёлую стеклянную дверь выхода на улицу. Метель подхватывает полы её чёрного пальто, кружит тёмные пряди волос. Дверь закрывается. Она исчезает в снежной крупе.

Отец провожает её взглядом, застыв как истукан. Руки сжаты в кулаки, дыхание тяжёлое, ровное.

— Всё, пап, — хлопаю его по плечу. — Репетитор ушла.

Он медленно поворачивает ко мне голову:

— Завтра суббота, Никита. Двадцать первое декабря.

— Знаю.

— Я поеду к ней вечером.

— Поезжай, — усмехаюсь, натягивая капюшон на голову. — Только побрейся нормально и цветы купи приличные. А то припрёшься со своими чертежами. Поехали домой, я жрать хочу как волк.

В этот момент за нашими спинами раздаётся резкий визг автомобильных тормозов на обледенелом проспекте, глухой металлический удар и крик охранника у турникетов: «Скорую вызывайте! Женщину на переходе сбили!»

POV: Илья

— Отойди от порога, Илья, я впущу тебя на пять минут.

Дверная створка приоткрывается ровно на ширину медной цепочки. Суббота. Двадцать первое декабря. Семь часов вечера. На лестничной площадке старого кирпичного дома пахнет сырой штукатуркой, остывшим кофе и мокрым снегом. В щель видна половина ее лица. Волосы распущены, падают мягкой темной волной на голое плечо. Никаких строгих учительских пучков. Никакого форменного сукна.

— Сними цепочку, Вера.

— Ты один пришел?

— Один.

Металл тихо звенит. Защелка отходит в паз. Дверь распахивается внутрь.

Шагаю в узкую прихожую. Тепло квартиры встречает сухим ароматом корицы, жареного миндаля и зажженного воска. На ней тонкое трикотажное платье винного оттенка. Ткань мягко льнет к телу, обрисовывает круглые бедра, подчеркивает тонкую талию, плотно обтягивает грудь. Вырез лодочкой оставляет ключицы полностью открытыми. Босые ступни стоят на деревянных половицах.

— Цветы оставь на полке.

Стягиваю перчатки, кладу на обувницу огромный букет белых кустовых роз. В горле пересохло. Воздух вокруг нее раскален до предела. Взгляд падает на родинку у ямочки ключицы, скользит вниз, цепляя рельеф сосков под тонким трикотажем. Мышцы живота сводит голодным спазмом. Две недели абсолютного запрета лопаются в голове оглушительным треском.

— Сними куртку, Грачёв.

— Помоги снять.

Вера делает шаг навстречу. Пальцы касаются металлического замка молнии у моего горла. Кожа на ее ладонях прохладная, тонкая. Бегунок скользит вниз, распахивая кожу куртки. Женщина поднимает серые глаза. Зрачки расширены на всю радужку, затапливая взгляд тяжелым темным дурманом. Дыхание прерывистое, частое. Она чувствует жар моего тела сквозь рубашку.