— Я уехал на объект в Заречье до вечера, — бросаю в сторону закрытой спальни. — Дверь заперта на нижний замок.

Тишина. Ни шороха.

Спускаюсь на лифте в подземный паркинг. Дизель рабочего пикапа подхватывает обороты с глухим воем. Выезжаю под серый ноябрьский дождь со снегом.

На стройке день пролетает в грязи, криках и авралах. Мостовые опоры приняли третью партию арматуры. Главный инженер докладывает:

— Илья Владимирович, лаборатория выдала заключение по бетону. Прочность девяносто восемь процентов. Сдадим секцию вовремя.

— Контролируй укладку смеси. Без пустот.

— Понял.

Телефон в кармане куртки молчит весь день. Никаких звонков от завуча. Никаких сообщений от сына. Никаких весточек от Веры.

Она держит стальную дистанцию. Сказала: «Вторник, девятнадцатое ноября» — и пропала с радаров. Ни одного лишнего знака препинания. Ни одного намека. В памяти вспыхивают ее влажные губы у деревянной стены вагончика, ее приоткрытый рот, стон, сорвавшийся в поцелуй. Пальцы сами сжимаются в кулаки. Тянет к ней с сокрушительной силой. Злость, голод, чистое физическое влечение скручивают мышцы внизу живота тугим узлом.

«Терпи, Грачёв. Сначала пацан сдаст экзамен».

Возвращаюсь домой в девятом часу вечера.

Город залит алыми тормозными реками. Гололедица сковала эстакады.

Захожу в подъезд. Лифт поднимает меня на тринадцатый этаж.

Отпираю дверь квартиры ключом. В прихожей горит неяркий дежурный свет.

Обувь сына стоит на коврике. Рядом чисто.

Прохожу на кухню. Кастрюля с супом сдвинута на соседнюю конфорку. В раковине стоит пустая вымытая глубокая тарелка и ложка. Поел.

На мраморной столешнице острова прямо по центру лежит мой сложенный пополам белый лист.

Подхожу ближе. Беру бумагу в пальцы.

Снизу под моим корявым почерком черным маркером выведено две короткие кривые строчки:

«Суп был недосолен. Геометрию я сам решу».

Дыхание вырывается из груди глухим хриплым толчком. Медленно опускаю листок обратно на полированный камень.

Ответил. Не разорвал. Не сжег в раковине. Оставил ответ на столе.

Впервые за полтора года в этой проклятой бетонной коробке появился след живого диалога. Тонкая, едва заметная паутина связи.

Подхожу к двери его спальни. Из-под порога пробивается узкая полоска света. Слышно размеренное щелканье клавиш компьютерной мыши.

Не стучу. Не трогаю ручку.

Поворачиваюсь, иду к себе в кабинет.

До экзамена остается меньше двух недель.

POV: Никита

— Лист со стола убрал, отец?

Останавливаюсь в проеме кухни. Руки засунуты в глубокие карманы черных штанов. Ступни стынут на холодном сером граните.

Отец вздрагивает, замирая над горячей сковородой. В руке деревянная лопатка. На плите яростно шкворчит яичница с помидорами. Восемнадцатое ноября. Понедельник. Семь утра. За узким окном черная зимняя мгла, облепленная тяжелыми комьями липкого снега.

— Лист лежит в моем ежедневнике, — отец поворачивает голову. На нем темные домашние брюки, серая тонкая футболка натягивается на мощных плечах. Лицо помятое, в уголках рта залегли резкие складки усталости. — Твой ответ я прочитал.

— И че?

— Соли добавь, если мало. Солонка на полке.

Делаю шаг к кухонному острову. Выдвигаю тяжелый стул, сажусь на жесткую кожу. Внутри все сжато в ледяной комок. Субботняя бумажка с его корявым почерком жгла пальцы два дня. «Я из этой квартиры никуда не уйду». «За подпол у бабки буду виноват до конца своих дней». Никаких соплей. Никаких дурацких извинений на коленях. Написал как отрезал.

Отец снимает сковороду с индукционной конфорки. Раскладывает жареные яйца по двум тарелкам. Одну двигает прямо ко мне. Пар пахнет жареным луком, черным перцем, оливковым маслом.

— Ешь, остынет.

— Сам ешь.

— Никита, возьми вилку. У тебя первый урок через сорок минут.

— Ты же обещал не командовать.

— Я предлагаю нормальный завтрак.

Беру вилку. Металл звенит о керамический край. Протыкаю желток. Густая желтая жижа растекается по белому фарфору. Сую кусок в рот, начинаю методично жевать. Горячо.

Отец садится напротив. Придвигает кружку с черным кофе, делает жадный глоток. Смотрит поверх моей макушки в темное стекло окна.

— Ты реально думаешь, я поверю твоей писанине? — бросаю я, проглатывая обжигающий кусок.

— Я написал факты.

— Факты? Ты бросил меня бабке, чтобы возить Ольгу по санаториям!

— Ольга резала вены, Никита. Понимаешь это слово?

— Понимаю! А меня в темный погреб кидали на всю ночь!

Отец опускает кружку на стол. Рука замирает. Пальцы белеют на суставах.

— Я не знал про подпол. Сказала бы — я сломал бы ей ребра в тот же день.

— Своей родной матери?

— Плевать, кому.

Он говорит ровно, тихим хриплым свистом. В глазах стоит звериная, глухая тьма. Мужчина не врет. Я чую ложь за версту — мать врала виртуозно, с улыбками, поцелуями, обещаниями привезти дорогущие кроссовки из столицы. Отец рубит сплеча. Уродливо. Грязно. Но прямо.

— Ты выгнал ее?

— Выгнал. Саквояж за порог выставил. Больше ноги ее здесь не будет.

— Она позвонит в опеку.

— Пусть звонит куда хочет. У меня адвокаты зубами рвут любых проверяющих.

Ковыряю остывающий желток вилкой. В горле дерет сухой ком. Лед трещит. Маленькая трещина ползет по мерзлой глыбе, отделявшей меня от этого человека последние три года.

— Вера завтра придет? — спрашиваю, уставившись в тарелку.

— Придет. В шестнадцать ноль-ноль. Вторник.

— Ты опять будешь торчать в прихожей? Дышать ей в вырез?

Отец тяжело переводит на меня тяжелый взгляд:

— Я буду на объекте до девяти вечера.

— Врешь ведь. Припрешься раньше. У тебя стояк на нее с порога начинается.

— Никита, фильтруй базар.

— А че фильтровать?! Я видел, ты жрал ее глазами в четверг! Она пальто натягивает, а тебя трясет от похоти!

— Она красивая баба, — роняет отец неожиданно спокойно, не отводя глаз. — Я живой мужик. Но она поставила границу: два метра. Я держу дистанцию.

Я замираю с куском хлеба в руке. Открываю рот, закрываю обратно. Признал. Вслух признал перед сыном, хочет чужую бабу. Без криков, без побоев, без лицемерных сказок про «мы просто коллеги».

— И ты… просто терпишь?

— Терплю. Ради тебя.

— Ради меня?

— Ты должен сдать этот срез комиссии первого декабря. Если я сорвусь, полезу к ней — она закроет папку, уйдет навсегда. Ты останешься один на один с комиссией департамента. Я не позволю тебе вылететь со справкой.

Слова впечатываются в череп. Дыхание сбивается. Взрослый, жесткий, привыкший ломать подчиненных мужик душит собственные животные аппетиты, запихивает свои яйца в кулак только ради того, я получил сраный аттестат за девятый класс.

— Она строгая, — сиплю в кружку с чаем. — Никаких поблажек. Говорит: «Я учитель, не мама».

— Она права.

— Ты тоже думаешь, Ольга не вернется?

Отец молчит секунд пять. Берет со стола пачку сигарет, крутит в пальцах, но не прикуривает.

— Не вернется, Никита. Никогда. Она нашла себе удобную сытую нору на теплом побережье. Дети в такую нору не помещаются.

— Знаю, — роняю глухо.

— Больно?

— Было больно. Сейчас выгорело.

— Привыкай. Предательство близких выжигает намертво. Зато шкура толще становится.

Отец поднимается из-за стола, убирает пустую сковороду в раковину. Включает кран. Вода с шипением бьет по тефлону.

— Я решил две задачи по геометрии вчера ночью, — говорю ему в широкую спину.

Отец замирает у мойки. Выключает воду. Медленно разворачивается:

— Номера сто двенадцать и сто тринадцать?

— Да. Теорема синусов сошлась. Ответ проверил по ключам в конце учебника.

В его темно-карих глазах вспыхивает короткая, острая искра. Он не улыбается во весь рот, не хлопает меня по плечу. Просто кивает:

— Покажи черновик.

Встаю, иду в спальню. Возвращаюсь с раскрытой синей тетрадью. Кладу на мрамор перед ним.