Прохожу на кухню. На плите стынут фирменные пластиковые боксы с нетронутым ужином. Мясо покрылось белесым налетом жира.

Наливаю в стакан ледяную минералку, залпом вливаю в пересохшую глотку. Рука дрожит. Стакан с глухим стуком опускается на мраморную поверхность кухонного острова.

Достаю из кармана брюк смартфон. Палец скользит по экрану.

Номер Веры.

«Позвони ей. Скажи: мальчишка гибнет. Попроси поговорить с ним еще раз. Заплати любые деньги».

Мысль вспыхивает ярким соблазном. Простым, привычным выходом. Нанять специалиста. Свалить проблему на чужие плечи.

Перед глазами встает ее лицо на лестничной клетке вчера днем: серые глаза цвета мокрого гранита, застегнутый на все пуговицы ворот пальто, сухой голос: «Твоя семья — твое дело. Мое дело — пересдача двадцатого декабря».

Она не придет спасать. Откажет, бросит трубку, выставит очередной счет за нарушение границ.

Убираю палец с экрана. Блокирую телефон, швыряя аппарат на край стола.

Сам. Я должен вытащить это дерьмо сам. Без посредников. Без переводчиков.

Возвращаюсь в коридор, подхожу к вешалке. Натягиваю куртку, сую ноги в ботинки.

— Никита, — говорю громко в сторону закрытой спальни. — Я поехал в офис на пару часов. В холодильнике еда. Захочешь — разогреешь.

За дверью привычная тишина. Ни звука.

Выхожу на площадку, вызываю лифт. Металлическая кабина спускает меня в сырой подземный паркинг.

Сажусь за руль резервной машины — рабочий пикап прораба пахнет соляркой и дешевым табаком. Завожу мотор, выезжаю на вечернюю кольцевую.

Дождь со снегом залепляет лобовое стекло. Дворники со скрипом смахивают ледяную жижу. В зеркале заднего вида отражается серое, постаревшее лицо.

Двенадцатого числа у парня занятия в лицее. Завтра суббота, передышка. В понедельник ему идти в гимназию.

В голове набатом стучит чужой холодный приговор: «Трус, боящийся остаться в тишине».

Я не трус. Но я в панике.

Вхожу в свой рабочий кабинет в строительном управлении к девяти вечера. Лариса сидит за приемной стойкой, разбирая судебные повестки.

— Илья Владимирович, приставы сняли блокировку с текущих счетов под залог активов третьей очереди. Зарплату рабочим выдали.

— Хорошо.

— Завуч гимназии прислала письмо. Спрашивает, готов ли Никита к промежуточному контролю по геометрии в понедельник. Если напишет на двойку, комиссию перенесут на начало декабря.

Останавливаюсь в дверях кабинета:

— Никита будет готов.

— Вы уверены?

— Я подготовлю его сам.

Лариса поднимает на меня удивленный взгляд поверх очков. Я молча прохожу внутрь, плотно закрывая за собой дверь.

POV: Никита

— Ты опять мимо гимназии поперся, щенок? — хриплый мужской бас врывается прямо сквозь гул старого игрового автомата.

Вздрагиваю от неожиданности. Джойстик дергается под пальцами, пиксельный боец на экране ловит удар ногой, картинка рассыпается красным экраном проигрыша.

Оборачиваюсь.

Отец стоит прямо за моей спиной посреди полутемного душного зала торгового центра. Пальто расстегнуто, галстук сбит набок, под глазами залегли темные фиолетовые тени. В руке зажат кнопочный телефон времен его первой стройки — мой разбитый смартфон он так и не заменил.

— Следишь за мной? — цежу сквозь сжатые зубы, разворачиваясь на металлическом табурете. — Ментов натравил? Или частных детективов нанял на свои миллионы?

Илья делает шаг вперед. Жду привычного рывка. Жду, сейчас он вцепится в шкирку, встряхнет, приложит затылком об игровой автомат, заорет на весь этаж: «Быстро к завучу, ублюдок, я плачу за твои парты!»

Он не дергается. Опускает руки в карманы брюк. Тяжело выдыхает через нос:

— Завуч позвонила полчаса назад. Сказала: тебя нет на срезе по геометрии.

— Ну нет. Дальше че?

— Я объехал три компьютерных клуба в округе. Помнишь, ты прятался здесь два года назад, когда подрался с физруком?

— Память прорезалась? — кривлю губы в ядовитой ухмылке. — Надо же. Отец года вспомнил детство трудного подростка.

— Поехали домой, Никита.

— Пошел ты.

— Там холодно на улице, дождь со снегом начался.

— Мне и здесь тепло. Денег на жетоны подкинь, раз приперся.

Илья молчит. Секунды текут вязко. Вокруг пищат стрелялки, мигают неоновые экраны, подростки орут у соседнего симулятора гонок. Отец смотрит мне прямо в переносицу. Спокойно. Без пены у рта. Без сжатых до белизны кулаков.

Это пугает сильнее любого мата. Ломает привычный сценарий. Когда он орет — я знаю правила игры. Я огрызаюсь, бью посуду, хлопаю дверями, защищаю свой угол. Сейчас он стоит как вкопанный гранитный столб.

— Я не стану тебя бить, Никита.

— Че, руки устали махать?

— Я устал лаяться.

— Тогда вали к себе на набережную! Мешай бетон, подписывай накладные! Ты же обещал Ларисе подготовить меня лично! Сам вызвался в пятницу!

Илья вздрагивает. Желваки на скулах еле заметно дергаются:

— Лариса проболталась?

— Я слышал твой треп через открытую дверь кабинета, когда заходил забрать чистые тетрадки. «Я подготовлю его сам»! Ну и че? Где подготовка? Ты пришел в воскресенье, сел напротив меня, раскрыл теорему Пифагора, посидел пять минут и свалил пить свой скотч!

— Я не педагог, Никита.

— Ты трепло! Сначала нанял Веру, чтобы она делала за тебя грязную работу, потом зажал ее на стройке, а когда она послала тебя с твоими подкатами — решил изобразить заботливого предка!

— Про Веру помолчи.

— А че помолчи?! Правда глаза режет?! Она придет послезавтра. Встанет у стены, отмерит линейкой свои гребаные два метра. Ей плевать на нас обоих! Она ждет двадцатого декабря, чтобы получить расчет и свалить в закат!

— Знаю.

— Знаешь?! — я вскакиваю с табурета, металлическая ножка противно скрежещет по линолеуму. — И тебе пофиг?!

— Нет, не пофиг, — произносит он глухо, понижая голос до самого дна. — Мне больно. Точно так же, тебе.

Воздух застревает в гортани колючим ежом. Глаза расширяются. Он никогда не говорил слова «больно». Десять лет я слышал: «держи удар», «соберись, тряпка», «мужики не ноют», «я все оплатил».

— Ты врешь…

— Я просрал твою мать, Никита. Позволил ей сгнить в депрессии, пока строил гребаные мосты. Потом сдал тебя бабке на восемь месяцев, не проверив, в каких условиях ты живешь.

— Заткнись…

— Я виноват перед тобой кругом. Каждым днем твоей сломанной жизни. И сейчас я стою посреди игровых автоматов, глядя на то, мой четырнадцатилетний сын сознательно топит себя в дерьме назло мне.

— Я не топлю себя!

— Топишь. Ты прогулял контрольный срез. Завуч перенесет комиссию на первое декабря. У тебя осталось две недели вместо полутора месяцев. Ты вылетишь из школы со справкой об окончании восьми классов.

— Да насрать мне на их справки!

— Мне не насрать.

Илья делает шаг вплотную ко мне. Не трогает руками. Не нависает. Стоит на расстоянии вытянутой руки:

— Поехали домой. Сядем на кухне. Будем разбирать признаки равенства треугольников.

— Ты не умеешь объяснять!

— Буду читать по слогам из учебника. Ты будешь ржать, материться, плеваться. Будем сидеть до утра, пока ты не поймешь эту гребаную геометрию.

Смотрю на его помятый воротник. На глубокую морщину между бровей. На седину, пробившуюся на висках за последний месяц. Мужчина выглядит сломленным. Выжатым. Но в его глазах нет прежнего холодного приказа. Там горит упрямое, тупое отчаяние.

— А если я пошлю тебя на три буквы прямо за столом?

— Посылай.

— А если швырну чашку в стену?

— Куплю новую.

— Ты чокнулся, пап. Реально с катушек слетел.

— Возможно. Идем к машине.

Разворачиваюсь к экрану игрового автомата. Жетонов больше нет. Делать здесь нечего. Тоска давит на виски свинцовым обручем.

— Ладно, — бурчу под нос, натягивая капюшон толстовки до самых глаз. — Поехали. Жрать хочу.