Тишина обрушивается на квартиру бетонной плитой.

Поворачиваюсь к Вере. Она стоит посреди спальни, часто дыша. Ткань халата натягивается на круглой груди. В ее серых зрачках горит темная ярость вперемешку с остатками ночной истомы.

— Езжай домой, Илья. Десять утра.

— Вера…

— Никита ждет. Ты обещал поговорить с ним прямо.

Хватаю рубашку, натягиваю на плечи, застегиваю пуговицы через одну. Сую ноги в ботинки, хватаю куртку. Наклоняюсь к ее лицу, хватаю ладонью за затылок, впиваясь в горячие, припухшие губы тяжелым, жадным поцелуем. Вера стонет в мой рот, запуская пальцы в мои короткие волосы, прижимаясь всем телом к плотной ткани джинсов. Ее бедра снова вибрируют от жара.

— Я приеду вечером, — рычу ей в шею.

— Поговори с сыном.

Двадцать второе декабря. Половина одиннадцатого утра.

Ключ сухо щелкает в замке входной двери моей квартиры.

В холле тепло, пахнет жареным луком и крепким кофе. Обувь стоит на месте.

Прохожу на кухню.

Никита сидит на высоком стуле у мраморного острова. На нем темная толстовка, перед ним дымится сковорода с разогретой вчерашней пиццей. В руке кружка. Взгляд медленно поднимается на меня. Сканирует помятую куртку, расстегнутый воротник, полосы от женских ногтей у меня на ключице.

— Вернулся?

— Вернулся.

Снимаю куртку, вешаю на спинку свободного стула. Сажусь напротив. Расстояние между нами — ровно метр полированного гранита.

— Ты спал у нее? — голос сына звучит ровно, глухо, без привычной ядовитой пены.

— Да.

Парень медленно ставит кружку на столешницу. Керамика глухо стучит о камень.

— Всю ночь?

— Всю ночь.

— Трахались?

— Никита, фильтруй базар.

— Я спросил прямо, отец! — он подается вперед, опираясь локтями о стол. В темно-карих глазах вспыхивает резкая сталь. — Ты обещал не врать десятого числа! Помнишь договор? «Никакого вранья, пацан»! Отвечай!

Смотрю в его лицо. Никаких увиливаний. Никаких сказок про «взрослые разговоры за чашкой чая».

— Да. Мы были в постели. Вера теперь моя женщина.

Воздух в комнате замирает. Слышно, как шумит кулер в углу. Никита кривит сухие губы. Желваки на его тощих скулах ходят ходуном. Он переваривает правду, ломая внутри последние детские иллюзии.

— Быстро ты нашел замену.

— Заткнись, Никита.

— А че «заткнись»?! Ольга свалила полгода назад! Теперь ты притащишь эту математичку в наш дом?! Она займет ее спальню?! Начнет переставлять кружки, вешать свои занавески, проверять мои оценки?! Будет строить из себя заботливую мамочку?!

— Никакой мамочки не будет, — мой голос падает до тяжелого баса. Рука ложится на гранит, сжимаясь в кулак. — Запомни раз и навсегда: место твоей матери мертво. Никто туда не сядет. Никогда.

— Она захочет! Все бабы хотят залезть в семью с бабками!

— Вера поставила условие вчера вечером, — отчеканиваю раздельно, вбивая фразы прямо в его лоб. — Сама поставила. Сказала: «Я не мама твоему Никите. Я не стану спасательницей вашей семьи. Не стану убирать носки и готовить супы. Если хочешь быть со мной — приходи как мужчина к женщине. В мою квартиру».

Никита замирает с приоткрытым ртом. Глаза расширяются.

— Она… сама так сказала?

— Сама. Ей нахрен не сперлось заменять тебе Ольгу. У нее своя кафедра, своя работа, своя жизнь. Она спит со мной, потому что хочет меня. Не ради твоих троек. Не ради моих строительных контрактов.

Парень медленно опускается обратно на спинку стула. Пальцы теребят край толстовки. Злость осыпается пеплом. Остается глухая растерянность подростка, столкнувшегося с чистой реальностью взрослых.

— Значит… она не переедет сюда?

— Нет.

— И вещи свои в шкаф не засунет?

— Жить мы будем вдвоем, Никита. Как жили последние три месяца. Ты, я, эта квартира. Вера может прийти в гости на ужин. Выпить чай. Поговорить. Если ты позволишь.

— А если я скажу: пошла нахрен из дома?

— Значит, мы будем встречаться на ее территории. Но ты должен понимать: я живой мужик. Мне сорок один год. Я зубами вытащил компанию из банкротства, я отстоял твою школу. Я имею право спать с женщиной, от взгляда которой у меня сводит яйца.

Никита опускает глаза в тарелку с остывшей пиццей. Молчит целых две минуты. Снаружи метель скребет по жестяному карнизу. Парень шумно втягивает воздух сквозь зубы, швыряя салфетку на стол:

— Я не хочу новую маму, отец.

— Я услышал тебя.

— Мне хватило одной суки, сбежавшей за океан. Второй раз я этот цирк терпеть не стану.

— Понимаю.

— Но если… — он запинается, кадык судорожно дергается на худой шее. — Если тебе с ней реально легче дышать… Ладно.

В груди отпускает тугая стальная пружина. Делаю глубокий вдох.

— Спасибо за честность, сын.

— Плевать на спасибо. В среду двадцать пятое число. Католическое рождество, каникулы начинаются. Зови ее на ужин.

Вскидываю бровь, глядя на парня:

— Ты уверен?

— Уверен. Приготовь нормальное мясо. Стейки свои фирменные пожарь. Посидим, посмотрим на нее без формул. Только предупреди ее сразу: сюсюкать со мной не надо. Я десятый класс закрыл на отлично.

— Предупрежу.

Никита встает из-за стола, подбирает грязную тарелку, ставит в посудомойку. Захлопывает дверцу. Поворачивается ко мне спиной, направляясь в сторону спальни.

— Никита.

Парень останавливается у косяка двери, оглядываясь через плечо:

— Че еще?

— Завуч прислала приказ департамента. Ты зачислен в десятый профильный.

На лице пацана мелькает короткая, дерзкая усмешка:

— Я знал. Я уделал этого Каверина в пух и прах.

Он скрывается в своей комнате, захлопывая створку. Защелка замка остается открытой.

Остаюсь один на кухне.

Выдыхаю сокрушительную тяжесть, накопившуюся за эти проклятые недели. Достаю из кармана телефон.

Пальцы быстро набирают номер Веры.

Гудок. Второй.

— Алло, — прохладный, бархатный голос звучит прямо в ухо.

— Я поговорил с сыном.

В трубке повисает колючая пауза:

— Что он сказал?

— Сказал: «Я не хочу новую маму. Но если тебе с ней легче — ладно».

Слышу, как Вера судорожно выдыхает в динамик. Напряжение в ее голосе тает:

— Он умный мальчик.

— Он пригласил тебя на ужин в среду, двадцать пятого декабря.

— Я приду. В качестве гостя.

— До среды я не дотерплю, Вера, — рычу в трубку, проводя ладонью по паху. Тело моментально отзывается тяжелым голодом. — Жди меня сегодня в девять вечера.

— Приезжай. Дверь будет открыта.

Сбрасываю вызов.

В этот момент за входной дверью квартиры раздается резкий, яростный стук ногой в металлическое полотно.

Подрываюсь с места, лечу в прихожую. Распахиваю замок, дергаю створку на себя.

На пороге стоит заплаканная Ольга в расстегнутой норковой шубе, с чемоданом на колесиках в мокрых от снега руках:

— Илья, пусти меня в дом, он забрал все мои карточки и выкинул из самолета в Шереметьево!

— Выметайся вон на мороз, Ольга, иначе спущу с лестницы прямо в твоей драной шубе!

Я стою в прихожей Грачёвых, замерев у порога. Среда, двадцать пятое декабря. Ровно семь вечера. Илья перегораживает коридор широкой спиной, тяжело упираясь ладонью в косяк. Перед ним на коврике дрожит бледная женщина в распахнутом мехе, зажимая в пальцах ручку чемодана.

— Илья, пусти перезимовать, мне некуда податься! Влад заблокировал карты в аэропорту, отель не оплачен!

— Твои проблемы. Ты сделала выбор полгода назад, бросила пацана, укатила греть задницу в Майами.

— Никитушка! — она пытается протиснуться мимо плеча мужа, заглядывая в холл. — Сынок, мама вернулась!

Никита медленно выходит из кухни. На нем темные джинсы, чистая серая футболка. В руках тяжелый кухонный нож и наполовину очищенная луковица. Лицо сухое, глаза холодные, стеклянные.