— Чужой, говоришь? — подхожу на полшага ближе. Расстояние тает. Жар ее тела ударяет мне в грудь. — А почему у тебя пульс на шее бьется так, кожа лопнет сейчас?

— Отойди, Илья.

— Почему ты дрожишь, когда я смотрю тебе в губы?

— Это сквозняк из разбитого окна.

— Хватит нести херню! — шепчу я прямо в ее бледное, напряженное лицо. — Ты помнишь деревянную дверь моего вагончика на стройке. Помнишь, как я задирал твою юбку. Твое белье было мокрым насквозь. Ты плавилась под моими пальцами.

— Заткнись… — ее веки судорожно вздрагивают, щеки заливает густой багровый румянец.

— Ты стонала мне в рот, кусала до крови. Ты хотела меня прямо на чертежах.

— Там был стресс! Адреналин от побега Никиты!

— Там была чистая правда! Ты хочешь меня точно так же, я схожу с ума по тебе каждую чертову ночь!

— Илья, держи себя в руках, вокруг люди!

— Плевать мне на людей! Я ждал этого дня три недели! Не подходил, не трогал, не звонил по ночам! Сидел на кухне, жрал себя живьем, лишь бы пацан спокойно готовился к урокам!

Вера отступает спиной к холодному подоконнику. Папка с ведомостями прижата к груди как бронежилет. Дыхание прерывистое, влажное.

— Никита сдал теорему синусов, — говорит она, силясь вернуть голосу прежнюю металлическую твердость. — Сам. Без подсказок.

— Знаю. Он рассказал мне про вашу договоренность.

Она вздрагивает:

— О чем он рассказал?

— О том, он разрешил мне быть с тобой.

Глаза Веры распахиваются шире. Фарфоровая маска учительницы трещит по швам, обнажая живую, испуганную женщину.

— Он… он не имел права…

— Имел. Пацан оказался взрослее нас обоих. Сказал мне на даче у костра: «Если будешь с ней после школы — я орать не стану. Только мамой ее не называй».

— Илья, прекрати…

— Он отпустил ситуацию, Вера! Понимаешь ты это своей умной головой? Стены больше нет! Никаких замен матерей, никаких удобных подмен! Есть только ты и я!

— Нет никаких «нас»!

— Есть!

Делаю шаг вплотную к подоконнику. Наша дистанция схлопывается в ноль. Мое бедро впечатывается в край ее шерстяного платья. Прижимаю ее к деревянному выступу своим телом. Рука ложится на подоконник рядом с ее талией, отрезая путь к бегству.

— Ты с ума сошел, пусти… — шепчет она, упираясь ладонями в мои ключицы. Пальцы сквозь ткань рубашки горячие, дрожащие.

— Скажи мне в глаза, тебе плевать на меня.

— Мне… плевать.

— Посмотри на меня и повтори.

Она поднимает взгляд. Серые зрачки темнеют, заполняясь первобытной, ненасытной тоской. Губы приоткрываются. Кончик языка невольно касается верхней губы.

— Я не смогу прийти в твой дом удобной прислугой, Илья.

— Я не зову тебя прислугой.

— И матерью твоему волчонку я не буду.

— Я сам отец своему сыну. Научился обходиться без поводырей.

— Тогда зачем я тебе?

— Потому что ты выворачиваешь мне хребет одним своим шагом, — выдыхаю я, наклоняясь к ее уху. Запах горького миндаля сносит последние предохранители в мозгу. — Потому что я хочу содрать это серое шерстяное платье, раздвинуть твои бедра, целовать твою шею, пока ты не забудешь свое имя. Хочу владеть тобой не как репетитором моего сына. Как женщиной.

Судорожный, хриплый стон срывается с ее губ. Пальцы Веры на моих ключицах сжимаются, комкая ткань рубашки. Она не отталкивает меня. Тело женщины прижимается навстречу, отвечая на давление моего паха. Жар пробивает одежду, заставляя мышцы гореть.

— После аттестации… — шепчет она с мольбой, запрокидывая голову к стеклу. — Не здесь…

— Сегодня вечером?

— Двадцатого декабря. Официальная пересдача в департаменте. Сегодня только школьный допуск.

— Вера…

— Двадцать первого декабря, Илья! Ни днем раньше! Дай мальчику закрыть четверть без грязи!

В этот момент тяжелая дубовая дверь тридцать шестого кабинета со скрипом распахивается наружу.

Вера с силой толкает меня в грудь, отскакивая в сторону на два метра. Лицо пылает алым пожаром, пальцы лихорадочно поправляют воротник платья.

Из кабинета выходит Никита.

Толстовка расстегнута, рюкзак зажат в кулаке. Лицо бледное, напряженное, волосы взъерошены. Он замирает на пороге, переводя тяжелый взгляд с раскрасневшейся Веры на меня. Глаза парня сужаются. Он моментально считывает густой, раскаленный воздух в коридоре.

— Сдал? — хриплю я, пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием.

Никита медленно достает из кармана смятый зачетный лист.

— Четверка, — роняет он глухо. — Допуск к пересдаче в департаменте подписан.

Вера шумно выдыхает, прижимая ладонь к груди:

— Молодец, Грачёв. Теорема трех перпендикуляров?

— Да. Сказали: решение идеальное, придрались только к оформлению чертежа.

Парень делает два шага вперед, останавливаясь ровно между нами. Внимательно смотрит мне в глаза, потом переводит взгляд на учительницу:

— Вы опять нарушили дистанцию.

В коридоре повисает гробовая тишина. Слышно только шорох падающего снега за стеклом.

— Мы обсуждали судебные бумаги, Никита, — ровно отвечает Вера, пряча дрожь в голосе.

— Ага. Судебные бумаги, — парень кривит губы в жесткой, взрослой усмешке. — У отца галстук съехал, у вас помада на щеке размазана. Хреновые из вас конспираторы.

Он закидывает рюкзак на плечо, разворачивается к широкой гранитной лестнице:

— Поехали домой, пап. Есть охота. А вы, Вера Сергеевна, до вторника. Будем матрицы долбить.

Парень шагает по ступеням вниз, не оглядываясь.

Вера медленно поднимает на меня глаза. В них сквозит немой, отчаянный ужас пополам с диким торжеством.

— До двадцатого декабря, Грачёв, — шепчет она, отступая к учительской. — Жди своего срока.

Она скрывается за дверью, оставляя меня одного посреди гулкого школьного холла.

Я стою у подоконника. Кровь пульсирует в висках тяжелым набатом. Запрет снят. Срок назначен. Она никуда не уйдет.

POV: Никита

— Ты опять пялишься на ее чашку, отец.

Тяжелая кружка с недопитым черным чаем стоит на краю кухонного острова. Три дня прошло с субботнего среза в гимназии. Вторник, третье декабря. Семь часов вечера. За панорамным окном воет метель, швыряя в темное стекло колючие снежные хлопья.

Отец вздрагивает. Пальцы замирают над чертежом мостовой развязки. Взгляд медленно отлипает от белого фарфора, ползет ко мне. На нем мятая темно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, ворот расстегнут. Желваки на скулах ходят ходуном.

— Никита, займись тригонометрией. Через два часа урок.

— Я решил матрицу. Семь уравнений. Все сошлись.

Швыряю общую тетрадь на стол прямо поверх его строительных схем. Бумага шуршит. Сажусь на высокий барный стул напротив. Смотрю ему прямо в переносицу.

Отец даже не берет тетрадь в руки. Сдвигает ее на угол стола, берет пачку сигарет, крутит в широких ладонях.

— Молодец. Вера проверит.

— Она тебе нравится?

Слова звучат в тишине сухо, резко, как щелчок взведенного курка.

Пачка сигарет с глухим стуком падает на полированный камень острова. Отец медленно поднимает голову. Глаза темные, налитые кровью от бессонницы, злые.

— Это не твое дело, парень.

— Мое. Мы живем в этой квартире вдвоем. Ты стоял в школьном коридоре в субботу, вжимая ее в подоконник. Я видел твою рожу. Ты готов был сожрать ее прямо перед дверью завуча.

— Следи за языком, щенок! — рычит он, подаваясь вперед всем корпусом.

— Не ори! — бью ладонью по столу. — Хватит лаять! Мы договорились в лесу: без вранья! Ответь прямо, мужик ты или трепло! Она тебе нравится?

Отец замирает. Секунды капают вязко, тяжело. Слышно, как закипает чайник на плите, как свистит пар из узкого носика. Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, и я вижу, как внутри него ломается привычная броня. Спадает приказной директорский тон.

— Нравится, — роняет он низким, хриплым голосом.

Воздух в груди застревает. Я ждал этого признания, но прямой звук этого слова все равно бьет под дых.