— Я там работаю. Это он нашел меня.

— Пацан сохнет по тебе. Смотрит как на божество.

— Он ищет взрослого, способного держать слово. Вы не даете ему этого.

— А ты даешь? — его ладонь скользит по моей талии, пальцы сминают край тонкого шелкового топа под расстегнутым кардиганом. Горячая кожа обжигает поясницу. — Хочешь занять место в этом доме?

— Уберите руки. Немедленно.

Резко выкручиваю кисти, разрывая контакт. Шагаю назад, поправляя одежду. Сердце колотится где-то в горле. Внутри все горит от желания поддаться этому грубому напору, вжаться в его тело, почувствовать его тяжесть на себе. Но рассудок режет наотмашь: «Ты репетитор. Ты сломаешь пацана, если ляжешь под его отца прямо сейчас».

— Я иду к Никите. У нас разбор полетов.

— У вас оплачено сорок пять минут, Вера Сергеевна.

— Засуньте свои деньги в карман, Илья.

Разворачиваюсь, иду по коридору к знакомой белой двери.

Толкаю створку. В комнате горит настольная лампа. Никита сидит за столом, ссутулившись. Перед ним раскрыта тетрадь с жирной синей четверкой на полях.

— Войти можно?

— Входите, че уж там, — бросает он глухо.

Придвигаю тяжелый стул, сажусь рядом. Запах комнаты изменился: больше нет затхлости, форточка приоткрыта, впуская прохладу осеннего вечера.

— Показывай решение.

Он молча двигает тетрадь ко мне. Строчки ровные. Логика безупречна. Ни одного лишнего шага. Парень действительно понял принцип группировки слагаемых.

— Здесь красиво сделано, — говорю честно, указывая пальцем на разложение кубического двучлена. — Даже завуч не нашла изъяна.

Никита молчит. Теребит край засаленного рукава. Потом поднимает глаза. В них больше нет показной злости, брони, насмешки. Только глухая, ноющая растерянность брошенного волчонка.

— Почему вы не ушли? — спрашивает он тихо, глядя мне прямо в переносицу.

— В смысле?

— В первый день. Я орал на вас матом. Посылал на три буквы. Повесил ту дурацкую табличку на дверь. Предыдущие репетиторы сваливали в слезах на десятой минуте. Почему вы остались?

Смотрю на его разбитую губу, на тонкие пальцы в меловых разводах.

— Я прихожу работать, Никита. Мне платят за то, чтобы ты освоил программу девятого класса, а не за мои обиды.

— Только из-за денег? — в его голосе сквозит неприкрытое разочарование.

— Не только. Твои истерики — это мыльный пузырь. Ты орал, потому что боялся: очередной чужой человек зайдет сюда, посмотрит брезгливо и свалит в закат. Зачем мне подыгрывать твоему страху?

Он сглатывает. Кадык судорожно дергается.

— Мама свалила. Ей было пофиг на страх.

— Твоя мать — взрослый человек со своими слабостями. Ты — другой человек. Ее выбор не делает тебя никчемным.

— Отец тоже свалит. Заведет себе новую бабу, они родят нового идеального ребенка, а меня сдадут в интернат.

— Твой отец пашет на стройках, чтобы оплачивать твои счета. Он колючий, тяжелый, авторитарный мужик. Но он сидит в соседней комнате и никуда не уезжает.

Никита опускает голову. Плечи под толстовкой мелко подрагивают. Он не плачет — просто шумно дышит носом, сдерживая спазм в горле.

— Вы останетесь?

— Наше время вышло двадцать минут назад.

— Посидите еще немного, — шепчет он, не поднимая глаз. — Просто проверьте второй вариант. Я хочу разобрать неравенства.

Смотрю на циферблат часов на запястье. Время далеко за пределами контракта. Правило Ларисы звенит в ушах: «Никаких эмоциональных привязок. Не смешивать».

Но я беру в руки ручку.

— Доставай сборник задач. Разбираем метод интервалов.

Мы сидим за столом еще целый час. Никита решает, я черчу числовые прямые, объясняю смену знаков при четных степенях корней. Он слушает жадно, впитывая каждое слово, заглядывая мне в рот. Барьер трещит по швам. Парень впускает меня в свое личное пространство, делясь черновиками, мыслями, тишиной.

Когда на часах щелкает половина седьмого, я закрываю синюю папку.

— На сегодня все. В четверг жду решенные номера сорок девять и пятьдесят.

Никита кивает, поднимается из-за стола:

— Спасибо, Вера Сергеевна. За то, что не свалили тогда.

Выхожу в темный коридор.

Илья стоит у стены возле прихожей, опершись плечом о зеркальную панель. Пиджак брошен на пуф. Рубашка расстегнута до середины груди, обнажая темные волосы и рельеф мышц. В руке он держит пустой стакан из-под минеральной воды.

Он слышал все. Слышал каждое слово за полуоткрытой дверью.

Подхожу к вешалке, беру пальто. Илья делает шаг ко мне, встает вплотную, перекрывая выход к входной двери. Жар от его тела накрывает с головой. Взгляд темный, глубокий, без прежней грубости, но с утроенной силой желания.

— Вы задержались на час и двадцать минут, Вера Сергеевна.

— Мы разбирали метод интервалов.

— Вы дали ему то, чего я не мог дать полтора года, — шепчет он, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев моей шеи под волосами. Кожа моментально вспыхивает огнем. — Вы невероятная женщина.

— Илья, прекратите.

— Не прекращу, — он подается вперед, прижимая меня спиной к входной двери. Ладони ложатся на дерево по обе стороны от моей головы. Глаза в глаза. Дыхание в дыхание. — Скажи мне уйти, и я отойду. Но ты не скажешь.

Мои губы приоткрываются. Воздух застревает в легких. Его тело прижато ко мне вплотную. Опасная, запретная волна наслаждения накрывает с головой.

В этот момент за его спиной в глубине коридора тихо щелкает ручка двери комнаты Никиты, и по полу скользит длинный луч света.

POV: Илья

— Отойди от нее, пап.

Дверь спальни Никиты распахивается с глухим ударом о стенной упор. Полоса света падает прямо на паркет в прихожей. Парень стоит на пороге, сунув руки в карманы спортивных штанов, сверлит меня глазами.

Я медленно опускаю руки с деревянной филенки входной двери. Отступаю на полшага назад, освобождая Вере пространство. Воздух между нами остывает. Ее щеки горят, грудь ходит ходуном под тонким кардиганом, пуговица на вороте рубашки натянута до предела. Она моментально натягивает маску ледяной невозмутимости, поправляет сумку на плече.

— Никита, марш спать, — мой голос звучит глухо, хрипло от спертого дыхания. — На часы смотрел?

— Сам иди спать, — парень усмехается уголком рта, бросает быстрый косой взгляд на Веру. — Чего ты ее караулишь у выхода? Денег не хватило расплатиться?

— Замолчи, щенок.

— Никита, домашнее задание на четверг лежит на твоем столе, — Вера вмешивается резко, ее голос звенит металлом, разрезая наше рычание. — В четверг в шестнадцать ноль-ноль я проверю оба номера. Спокойной ночи.

Парень кривит губы, но спорить не решается:

— До четверга, Вера Сергеевна.

Он уходит к себе, тихо прикрывая дверь. Защелка замка не щелкает. Оставил щель. Слушает.

Вера нажимает на нажимную ручку входной двери. Замок отщелкивает язычок.

— Вера, постойте, — перехватываю край дубового полотна, удерживая створку.

Она оборачивается, вскидывая подбородок:

— Илья Владимирович, мы все обсудили. Лишние разговоры вредят учебному процессу.

— Я заплачу за переработку. Вы провели здесь лишний час.

— Я осталась по собственной инициативе. Подачки оставьте себе.

— Это не подачка, — делаю шаг ближе, понижая голос до вибрации в связках. — Мне нужен результат. Вы нужны здесь.

— Наше расписание утверждено. Два раза в неделю по академическому часу.

— Этого мало, — отрезаю я. — Парень только начал вылезать из ямы. Вы слышали, он спросил у вас в комнате? «Почему вы не ушли?» Он цепляется за вас, Вера.

— Он цепляется за стабильность. Создайте ее сами.

— Я строю дома, сдаю объекты, решаю проблемы сотен людей каждый день. С ним я бессилен.

— Потому работа — ваше удобное убежище от собственной семьи, Илья.

Она бьет наотмашь, глядя прямо в зрачки. Слова полосуют по живому. Женщина видит меня насквозь, вытаскивает наружу гниль, которую я старательно прятал за бетонными коробками элитных жилых комплексов.