— Вы останетесь подольше во вторник, — чеканю я, подавляя вспышку ярости. — Полтора астрономических часа. Минимум.

— Мой тариф…

— Двойная ставка сверху, — перебиваю я. — Наличными, на карту, перечислением на счет лицея — плевать. Вы остаетесь после урока, пьете чай, заставляете его говорить.

— Вы пытаетесь купить мое присутствие?

— Я покупаю шанс для сына сдать гребаную комиссию двадцатого декабря.

Вера замирает на пороге. Ветер с лестничной клетки шевелит пряди темных волос у ее виска. В серых глазах отражается расчет, сомнение, борьба профессионального холода с чем-то глубоким, опасным.

— Я подумаю над изменением регламента занятий. Но никаких чаепитий, Илья. Только алгебра.

Она выскальзывает за дверь, каблуки глухо стучат по граниту площадки.

Пятница, семнадцатое октября.

Утро на объекте в Заречье встречает ледяным дождем и матом прораба. Монолитная плита под третью секцию встала с перекосом на полтора сантиметра. Главный инженер мнется рядом, пряча глаза под каской:

— Илья Владимирович, тут арматурщики намудрили с шагом связки…

— Мне плевать, кто намудрил, — обрываю сухо, глядя на мокрый бетон. — Срезать нахрен. Залить заново за счет бригады. Срок — сорок восемь часов.

— Но это же бешеные убытки!

— Убытки будут, когда эта секция сложится пополам при сдаче госкомиссии. Работать.

Разворачиваюсь, иду к вагончику штаба строительства. Грязь чавкает под тяжелыми подошвами рабочих ботинок. Телефон в кармане разрывается звонками поставщиков, юристов, банка. Нажимаю отбой на каждом вызове. Внутри звенит тупая, тягучая пустота.

Работа всегда спасала. Тринадцать лет подряд я забивал рабочий календарь под завязку: планерки, тендеры, согласования в мэрии, приемки бетона в три часа ночи. Бетон не предает. Металл слушается чертежей. Там все подчинено законам физики: приложил усилие — получил конструкцию.

Дома физика трещала по швам.

Ольга ушла, бросив короткую записку на кухонном столе: «Ты женат на своих кранах, Илья. Живи с ними». Никита за полтора года превратился в ощетинившегося зверька, готового вцепиться в глотку за любое слово. Я приходил в пустую четырехкомнатную квартиру, садился в кабинете, открывал ноутбук, продолжал чертить, считать сметы, согласовывать бюджеты — лишь бы не слышать этой удушающей, мертвой тишины за стеной.

Убежище. Вера назвала это убежищем.

Дрянь. Умная, циничная, породистая дрянь.

Вхожу в вагончик, стряхиваю воду с плеч куртки. Открываю мобильное приложение банка. Нахожу реквизиты Веры.

Пальцы быстро набивают сумму. Тройная ставка за неделю вперед плюс компенсация за вчерашний вечер. Нажимаю подтверждение. Экран вспыхивает зеленой галочкой.

Через три минуты телефон отзывается вибрацией.

Короткое сообщение:

«Илья Владимирович, сумма превышает договорную в два раза. Отправляю излишек обратно».

Сжимаю смартфон в кулаке. Набираю номер, поднося аппарат к уху. Гудки идут длинные, вязкие. На третьем она снимает трубку:

— Да.

— Оставь деньги, Вера.

Ее голос в динамике звучит ровно, с легким шумом университетской аудитории на заднем плане:

— Я беру оплату по факту отработанных часов. Ваши финансовые манипуляции оставьте подрядчикам.

— Ты останешься подольше во вторник и четверг. Мне нужно, чтобы ты сидела с ним два часа.

— С какой целью? За два часа подросток теряет фокус внимания на формулах.

— Пусть теряет. Делайте перерывы. Говорите о нейтральных вещах.

— Вы хотите, чтобы я выполняла роль психолога?

— Я хочу, чтобы в моем доме был живой человек, когда я возвращаюсь с гребаной стройки!

Фраза срывается с языка раньше, успеваю поставить внутренний блок. Выдыхаю шумно, с хрипом, глядя в мутное стекло вагончика.

На том конце провода повисает тяжелая тишина. Ни шороха. Только ее размеренное, неглубокое дыхание.

— Вы платите за собственное спокойствие, Илья.

— Плачу. Какая разница, если у меня есть на это средства?

— Разница колоссальная. Зависимость растет с каждым траншем. Никита уже привыкает ждать меня как спасение. Вы подсаживаетесь на иллюзию порядка.

— Мне плевать на термины, Вера. Ты будешь здесь во вторник в четыре?

— Буду.

— До шести вечера?

Пауза длится целую вечность. Слышно, как шуршит бумага в ее руках.

— До половины шестого. Лишние деньги верну на ваш расчетный счет. До свидания, Илья Владимирович.

Короткие гудки отрезают связь.

Усмехаюсь, бросая телефон на чертежный стол. Согласилась. Продлила время на тридцать минут. Отступила на полшага назад под моим напором.

В шестнадцать сорок пять я выезжаю со стройки. Пятничные пробки сковывают проспект, алые реки стоп-сигналов уходят за горизонт. Дождь хлещет по стеклу, дворники размазывают серую жижу.

Домой добираюсь к восьми вечера.

В квартире пахнет жареной картошкой. На кухонной плите стоит сковорода, накрытая крышкой. На столе — чистая тарелка, вилка, салфетка.

Никита сидит на высоком стуле у острова, вперив взгляд в экран смартфона. На нем чистая футболка, наушник висит на одном ухе.

— Сам приготовил? — спрашиваю, снимая мокрое пальто в холле.

— Домработница приходила в три часа, оставила, — бурчит он, не поворачивая головы. — Там порция на двоих. Ешь, если хочешь.

Замираю у входа на кухню. Впервые за полтора года он говорит со мной без мата и не швыряет тарелки в раковину.

— Спасибо.

Мою руки, сажусь напротив. Накладываю картошку. Еда горячая, отдает укропом и луком. Никита продолжает листать ленту в телефоне. Пальцы двигаются быстро, механически.

— В школе все спокойно? — пробую прощупать почву.

— Нормально. Марина Сергеевна не лезла.

— Вера Сергеевна согласилась увеличить время уроков со следующей недели. Будет сидеть подольше.

Движение его пальца по экрану замирает. Парень медленно поднимает глаза. В темных зрачках вспыхивает острый, проницательный блеск:

— Ты ей доплатил?

— Я оплачиваю ее рабочее время, Никита.

— Ты купил ее, чтобы она торчала здесь, пока ты пропадаешь на объектах?

— Это делается для тебя. Чтобы ты закрыл хвосты по геометрии.

— Не ври мне, пап! — он с размаху опускает телефон на мрамор острова, стекло звонко бьется о камень. — Ты покупаешь ее для себя! Чтобы она сидела в твоей прихожей, чтобы ты пялился на ее задницу, когда она надевает сапоги! Думаешь, я забыл вчерашний вечер?!

— Никита, закрой рот.

— Не закрою! Ты выгнал маму, теперь хочешь притащить эту училку в ее спальню?!

— Ольга ушла сама! — мой голос срывается на рык, бью кулаком по столу. Тарелка подпрыгивает, вилка со звоном летит на пол. — Сколько раз тебе повторить, чтобы до твоих куриных мозгов дошло?! Она бросила тебя! Собрала сумку и улетела к чужому мужику!

Никита вскакивает со стула. Лицо белое как мел, губы трясутся, глаза горят диким, нечеловеческим огнем:

— Врешь! Ты выжил ее своими проверками! Ты душил ее так же, душишь меня!

— Я обеспечивал эту семью!

— Да пошел ты со своим обеспечением! — он выкрикивает слова прямо мне в лицо, тяжело дыша. — Вера никогда не ляжет под тебя! Слышишь?! Никогда! Она нормальная, она не продается за твои вонючие бабки!

Он разворачивается, срывается с места, бежит в коридор. Дверь его комнаты захлопывается с такой силой, вздрагивают картины на стенах.

Тишина обрушивается на меня бетонной плитой.

Опускаю голову на руки. Пальцы впиваются в волосы на затылке. Дышу рвано, сквозь стиснутые зубы. Ничего не изменилось. Один неверный шаг — и пацан снова превращается в сорвавшегося с цепи зверя. Стена стала еще выше.

Беру упавшую вилку с пола, кладу на край стола. Аппетит пропал начисто.

Иду в кабинет, включаю настольную лампу. Сажусь в кожаное кресло, открываю ноутбук со сметами. Экран слепит глаза синеватым светом. Буквы и цифры плывут перед глазами.

Мысли возвращаются к ней.

«Вы подсаживаетесь на иллюзию порядка, Илья».