— Захлопнешь эту створку — выломаю вместе с петлями, щенок.

Илья появляется за моим плечом внезапно. Тень падает на стену коридора. Он упирается широкой ладонью в косяк прямо над моей макушкой, отсекая малейшую попытку пацана отрезать нас. От его тела исходит горячая волна терпкого кедра и табака. Рубашка натянута на широких плечах, верхняя пуговица сорвана, на шее бьется жилка. Он нависает надо мной сзади вплотную. Расстояние стерто. Бедро мужчины касается края моей узкой юбки, ткань трется о ткань при каждом вдохе. Внутри моментально скручивается тугая, пульсирующая пружина.

— Уйди отсюда, Илья Владимирович.

— Вы просили не лезть, Вера Сергеевна?

— Я просила пойти в кабинет.

Грачёв наклоняется к самому моему уху, обжигая мочку горячим дыханием:

— Я слежу за инвестициями. Вы стоите дорого. Парень ведет себя по-скотски.

Никита кривит губы в ядовитой усмешке, вцепляясь побелевшими пальцами в край двери:

— Гляньте на них! Папочка уже готов зажать училку прямо на глазах у сына! Трусы ей прямо в коридоре спустишь или до кровати донесешь?

— Никита, рот закрой! — рычит Илья, делая движение вперед.

Я резко выставляю руку назад, упираясь раскрытой ладонью прямо в каменную грудь мужчины. Тонкий лен его рубашки прожигает кожу. Под моими пальцами бешено колотится его сердце. Мышцы напряжены до предела. Грачёв замирает от моего прикосновения, шумно втягивает ноздрями воздух. Его рука скользит вниз по дверному косяку, пальцы случайно или намеренно мажут по моему обнаженному запястью. Ожог. Чистый электрический разряд, ударивший под ребра. Он смотрит мне в затылок тяжело, голодно, раздевая взглядом сквозь тонкий трикотаж джемпера.

— Илья Владимирович, закройте дверь с той стороны коридора. Немедленно.

— Вы командуете в моем доме? — шепчет он с хриплым рокотом, наклоняясь еще ближе.

— Я выполняю оплаченную работу. Вы мешаете.

Несколько долгих секунд он буравит взглядом мою шею, скользит к линии бедер. Напряжение вибрирует в воздухе так плотно, можно резать ножом. Затем Илья отступает на шаг, медленно разрывая физический контакт.

— Сорок минут, Вера Сергеевна. Потом я вернусь сюда.

Его тяжелые шаги стихают в глубине квартиры. Дверь кабинета глухо захлопывается.

Я перевожу взгляд на подростка. Никита стоит посреди дверного проема, скрестив руки на груди. Капюшон сбит на затылок, волосы торчат клочьями, злые глаза сканируют меня снизу вверх.

— Повелась на его бабки? Думаешь, обломится кусочек пирога?

— Пропусти меня в комнату, Никита.

— Пошла нахрен. Я тебя не звал.

— Твое мнение по поводу моего присутствия никого здесь не волнует. Ты можешь стоять столбом, хамить, брызгать слюной. Время идет.

— Вали отсюда! Забирай свои бумажки и катись!

Я шагаю вперед, не дожидаясь приглашения. Мое плечо решительно оттесняет его хлипкий корпус внутрь комнаты. Парень отскакивает назад, ошалело хлопая глазами от такой наглости.

Комната встречает полумраком, запахом пыли, пота и застоявшегося воздуха. Плотные шторы задернуты. На широком дубовом столе валяются мятые черновики, огрызок яблока, пустые банки из-под энергетиков. На ковре лежит распотрошенный рюкзак.

— Свинарник знатный, — констатирую я, ставя кожаный портфель на угол письменного стола.

— Не твое собачье дело! — орет Никита, подскакивая к столу. — Убирайся! Слышишь?! Я сейчас возьму маркер и испишу тебе всю твою чистенькую юбку матом! Думаешь, я испугался отца? Да мне плевать на него! Плевать на тебя! Вы все одинаковые твари!

— Сядь на стул, Грачёв.

— Сама сядь!

— Никита, я повторять не стану. Стул. Тетрадь. Ручка.

— Сдохни, сука!

Я достаю из портфеля синюю папку. Медленно расстегиваю металлическую молнию. Извлекаю распечатанный бланк с вводным контрольным срезом. Кладу ровно по центру стола, отодвигая пальцем пустую алюминиевую банку.

— Первое задание. Решение систем показательных уравнений. Твой текущий уровень — глубокий минус. Если ты намерен вылететь из гимназии двадцать первого декабря, скажи прямо. Я составлю акт о невозможности проведения занятий, заберу деньги за вызов и уйду.

Никита замирает. В его глазах мелькает короткая растерянность. Он привык к слезам, уговорам, визгам и жалобам отцу. Холодное безразличие сбивает с толку.

— Тебе реально пофиг?

— Абсолютно. Моя задача — дать тебе знания для сдачи комиссии. Уговаривать взрослого четырнадцатилетнего парня взяться за ум я не нанималась. Выбирай: решаем или я пью кофе на кухне за счет твоей семьи следующие полчаса.

— Тварь расчетливая, — цедит он сквозь зубы, но в голосе больше нет прежней истеричной уверенности.

— Рациональная. Садись.

Никита со злостью пинает ножку стула, шумно плюхается на сиденье. Вытаскивает из кармана толстовки обломанный огрызок простого карандаша. Бросает взгляд на лист с формулами. Брови сползают к переносице. Лицо темнеет от напряжения.

— Я не помню свойства степеней, — бросает он глухо в стол, не поднимая головы.

— Запиши базу.

Я наклоняюсь над его плечом, придвигая чистый лист бумаги. Кладу ладонь рядом с его тетрадью, указывая ручкой на первую строку:

— При умножении степеней с одинаковыми основаниями показатели складываются. Пиши: а в степени эн, умножить на а в степени эм.

Парень медленно выводит буквы корявым, дерганым почерком. Пальцы мелко подрагивают.

— Дальше, — командует он хрипло.

— Второе свойство. Деление. Вычитаешь нижний показатель из верхнего.

— Это элементарщина. В тесте вон какая хрень наворочена. Дроби, корни третьей степени.

— Любая сложная конструкция состоит из элементарных кирпичей, Никита. Разложи выражение на простые множители. Смотри сюда. Число восемьдесят один — это тройка в какой степени?

— В четвертой, — бурчит он после пятисекундной паузы.

— Двадцать семь?

— В третьей.

— Заменяй числа степенями тройки.

Карандаш со скрипом царапает бумагу. Он пишет с остервенением, ломая графит, нажимая так сильно, на обороте листа проступает рельеф. Дышит шумно, с присвистом. Злость трансформируется в упрямство. Мальчишка пытается доказать мне, он не безнадежен. Классическая реакция загнанного волчонка.

Время ползет вязко. Минутная стрелка на моих часах отсчитывает тридцать минут.

Никита расправляется с третьим уравнением. Останавливается, поднимает красные, воспаленные глаза:

— Получилось четыре.

— Верно.

— И че? Теперь скажешь, я гений? Начнешь сюсюкать?

— Нет, не скажу. Это программа начала восьмого класса. Ты ликвидировал один процент отставания из ста. Работы впереди завал.

— Зачем ты пришла? — вдруг спрашивает он, швыряя карандаш на стол. Звук падения дерева о дуб звучит сухо. — Отец обещал тебе кучу бабла? Или он просто понравился тебе? Скажи правду. Он трахает всех подряд, кто заходит в эту квартиру. Ты следующая?

Я смотрю ему прямо в зрачки, не моргая:

— Твой отец платит мне исключительно за математику. Его постель, его женщины и его траты меня не касаются. Мне нужны результаты тестов, а не чужое грязное белье.

— Врешь. Все врут. Мама тоже говорила, поедет на две недели отдохнуть. А сама свалила навсегда к своему гребаному тренеру по теннису!

Боль вырывается наружу гноем. Он выпаливает это имя, сам пугается собственной откровенности. Зажимает рот ладонью, отворачивается к темному стеклу окна. Плечи под черной толстовкой дрожат.

Я не прикасаюсь к нему. Не глажу по голове. Не произношу фальшивых утешений. Жду. Ровно две минуты тишины.

— На сегодня тестирование окончено, — произношу ровно, убирая исписанные листы обратно в папку.

Никита вздрагивает, оборачивается:

— Ты уходишь? Больше не придешь? Скажешь отцу, я безнадежен?

— Я приду в четверг.

Парень замирает с открытым ртом, ошарашенно глядя на меня. В его взгляде смесь неверия, растерянности и глубокого, запрятанного под панцирь удивления.