— Я не справлюсь один, — роняет он, глядя в пол.

Слова звучат жутко. Взрослый, сильный, ломающий людей мужик признает собственную беспомощность. В груди щемит острая, колючая жалость, но я давлю ее сапогом. Поддамся сейчас — превращусь в сожительницу, громоотвод, удобную прислугу.

— Справишься, захочешь.

Разворачиваюсь к выходу, берусь за ручку двери.

— Вера, постой.

— Прощай, Илья Владимирович.

Толкаю створку, выхожу на холодный осенний ветер. Грязь чавкает под каблуками.

Шагаю по стройплощадке, чувствуя, как морозный воздух обжигает горящие щеки. Внутри все пусто. Выжжено дотла.

Дохожу до КПП со шлагбаумом.

В кармане пальто начинает вибрировать смартфон. Достаю аппарат, ожидая увидеть звонок от Ильи.

На экране светится незнакомый номер, следом всплывает сообщение в мессенджере с прикрепленным файлом:

«Вера Сергеевна, здравствуйте. Это Марина Сергеевна, завуч гимназии. Никита сегодня не пришел на первый урок. На связь не выходит. Его телефон отключен. Вы знаете, где он?»

Глава 17. До пересдачи

POV: Илья

— Где пацан, Илья? Говори адрес, твою мать!

Вера влетает обратно в мой прорабский вагончик ураганом. Дверь с грохотом впечатывается в стену. Мокрое пальто распахнуто, грудь ходит ходуном, темные пряди волос прилипли к взмокшим вискам. В глазах пляшет отчаянный, дикий ужас.

— О ком ты? — я медленно отрываю взгляд от чертежей мостовых опор.

— О Никите! Завуч оборвала мой телефон! Парень ушел из дома утром, в гимназии не появился, мобильник отключен!

Кровь моментально отливает от лица. В ушах поднимается глухой звон. Хватаю со стола свой телефон, жму вызов сына. Длинный гудок сменяется механическим голосом оператора: «Абонент временно недоступен».

— Сука…

— Куда он мог пойти? Говори быстро! Друзья? Торговые центры? Скейт-парк?

— У него нет друзей, Вера! — срываюсь на хриплый крик, хватая со спинки стула куртку. — Он полгода сидит один в четырех стенах, волком воет!

— Вспоминай! Вспоминай места, связанные с матерью!

Слово бьет под дых. В памяти вспыхивает обгоревший угол мусорного ведра у батареи. Зола от семидесяти трех писем. «Ольга Грачёва».

— Вокзал, — выдыхаю я, натягивая рукава куртки. — Ленинградский вокзал. Она уезжала оттуда в аэропорт на «Сапсане».

— Машину заводи! Быстро!

Мы вылетаем из вагончика под хлещущий ледяной дождь. Грязь летит из-под подошв. Вера запрыгивает на пассажирское сиденье внедорожника, с силой захлопывает тяжелую дверь. Завожу мотор. Стрелка тахометра падает в красную зону. Колеса буксуют на мокром гравии, джип с ревом вырывается со стройплощадки на городское шоссе.

Город тонет в плотном сером тумане. Включаю дальний свет, выжимаю педаль газа до пола. В салоне стоит тяжелое, липкое напряжение. Вера сидит вжавшись в кресло, побелевшие пальцы сжимают ремень безопасности. Ее бедро в узкой серой юбке касается моего колена. Тело помнит ее стон у двери вагончика полчаса назад. Помнит горячую влагу сквозь шелк белья, которую я нащупал пальцами под ее юбкой. Внизу живота тянет тупой, голодный огонь.

Она ловит мой взгляд в зеркале:

— Не смей сейчас думать об этом, Илья.

— Я думаю о сыне.

— Ты думаешь о своей власти! Жми на газ, черт тебя дери!

Вклиниваюсь в узкий просвет между фурами, подрезаю такси, вылетаю на площадь трех вокзалов. Бросаю машину на тротуаре прямо под знаком запрета парковки.

Бежим сквозь стеклянные двери главного входа. Вокзальная суета оглушает: гудки поездов, металлический голос диктора, толпы людей с чемоданами.

— Ищи платформы пригородных электричек, — командует Вера, срывая с шеи мокрый шарф. — Я проверю зал ожидания на втором этаже.

— Стой вместе, потеряемся.

— Бегом, Грачёв!

Она срывается с места, каблуки звонко стучат по мокрому гранитному полу. Пальто развевается при беге, обтягивая крутые бедра. Женщина действует мгновенно, без колебаний, без соплей.

Мчусь вдоль турникетов дальнего следования. Глаза сканируют серую толпу. Черная толстовка оверсайз. Натянутый на нос капюшон. Кеды с рваными шнурками.

Пусто. Платформа номер три пуста. Платформа номер четыре — посадка на скорый поезд.

Телефон в кармане вибрирует. Экран высвечивает номер Веры:

— Илья! Второй этаж, тупик у старых касс! Быстро сюда!

Лечу по широкой мраморной лестнице, перепрыгивая ступени. Сердце бьет в ребра железным молотом.

В полутемном углу под пыльным витражным окном стоит железная скамья.

Никита сидит сжавшись в комок, подтянув колени к груди. Капюшон натянут до подбородка, руки спрятаны в рукава. Рядом с ним на корточках сидит Вера. Ее ладонь лежит на его мокром плече. Она говорит тихо, губы шевелятся у самого его уха. Парень не орет. Не дерется. Плечи под черной тканью судорожно вздрагивают.

Делаю шаг к ним. Подошва ботинка скрипит по кафелю.

Никита вскидывает голову. Лицо заплаканное, нос распух, под глазами залегли темные тени. Завидев меня, парень сжимается еще сильнее, вжимаясь затылком в холодную чугунную решетку:

— Приперся… Зачем ты ее притащил сюда?

— Никита, тихо, — Вера сжимает его плечо сильнее, удерживая от рывка. — Никто на тебя не орет.

Опускаюсь перед ним на одно колено прямо в грязную вокзальную жижу. Дыхание перехвачено. В горле стоит сухой, царапающий ком.

— Ты куда собрался, дурак?

— В Питер хотел уехать, — роняет он сипло, шмыгая носом. — На товарняке или зайцем в плацкарте. Куда угодно от вас.

— Никита…

— Вы с ней перепихон устроили прямо в вагончике на стройке! Я все знаю! Ты поехал туда за ней! Вы хотите жить вместе, а меня сдать с потрохами в закрытую школу-интернат!

Вера резко поворачивается ко мне. В ее взгляде полыхает сталь:

— Скажи ему правду, Илья. Сейчас же.

Сжимаю кулаки так, ногти впиваются в кожу ладоней. Гордость трещит по швам. Старый бронежилет, в котором я ходил сорок один год, раскалывается на куски.

— Никто тебя никуда не сдает, Никита.

— Врешь!

— Слушай меня сюда, щенок, — мой голос садится до шепота, но каждое слово звенит в тишине тупика. — Я никогда в жизни не откажусь от тебя. Слышишь? Никогда. Ты мой сын. Единственный человек в этом чертовом мире, ради которого я встаю по утрам и грызу глотки на объектах.

Парень замирает. Слезы застывают на его ресницах. Он смотрит на меня с диким, раненым изумлением.

— А она? — он кивает подбородком на Веру. — Ты спишь с ней?

Вера перехватывает инициативу, поднимаясь на ноги. Она выпрямляется во весь рост, расправляя плечи:

— Я не сплю с твоим отцом, Никита. И спать не собираюсь.

Эти слова полосуют меня по живому, но я молчу. Понимаю: сейчас решается судьба пацана.

— Вы… вы не будете с ним? — в голосе мальчика сквозит детская, щемящая надежда.

— Нет. Я твой учитель математики. Моя работа — довести тебя до пересдачи двадцатого декабря. Если твой отец сделает хоть шаг в мою сторону — я разорву договор в ту же секунду.

Никита переводит взгляд с нее на меня. Ощупывает наши лица, ищет подвох. Видит каменное спокойствие Веры и мою опущенную голову.

— Вставай, — протягиваю ему руку. — Домой поедем.

Он медлит три секунды, потом сует свою холодную, липкую ладонь в мою руку. Помогаю ему подняться с железной лавки. Ноги у парня подкашиваются от усталости.

Мы молча спускаемся к выходу.

Дорога обратно проходит в тишине. Никита засыпает на заднем сиденье через пять минут после старта, прижавшись щекой к холодному стеклу. Дышит тяжело, ровно.

Заезжаем в подземный паркинг нашего дома.

Я глушу мотор. Никита с трудом разлепляет глаза, вылезает из машины, на автомате идет к дверям лифта.

— Поднимайся, я сейчас догоню, — бросаю ему вслед.

Парень кивает, двери лифта закрываются.

Мы остаемся с Верой в полумраке паркинга у капота остывающего внедорожника. С потолка капает вода, гулко разбиваясь о бетон.