— Никита, закрой задачник.

— Почему? Время еще есть.

— Мы закончили курс, — закрываю синюю папку. Металлический замок сухо щелкает. — Ты знаешь весь объем девятого класса. Твоя голова чистая, алгоритмы закреплены. Больше зубрить нельзя, иначе перегрузишь память перед комиссией.

Он молчит. Смотрит на свои ладони, лежащие на столе. Пальцы чуть подрагивают:

— Мне страшно, Вера Сергеевна.

— Чего ты боишься?

— Завалить. Растеряться перед толпой чужих преподов. Вдруг меня переклинит на билете?

Поднимаюсь со стула. Подхожу к его краю стола. Впервые за два месяца позволяю себе жест поддержки: опускаю ладонь ему на плечо. Ткань толстовки теплая. Парень вздрагивает, но не отстраняется.

— Посмотри на меня, Никита.

Он вскидывает голову. Глаза темные, влажные от скрытого напряжения.

— Ты прошел через ад. Пережил предательство матери. Выдержал правду о бабушкином погребе. Заставил своего упрямого отца услышать тебя. Ты думаешь, кучка чиновников из министерства способна сломать парня с таким стержнем?

Никита шумно втягивает воздух сквозь зубы.

— Я верю в тебя, Никита. Ты сдашь этот экзамен. Сам. Без меня и без отца.

Парень медленно выдыхает. Плечи опускаются. Страх тает, оставляя холодную, монолитную уверенность.

— Спасибо, Вера Сергеевна. За то, не сюсюкали со мной.

— До пятницы, Грачёв. Сбор у здания департамента в девять сорок пять утра.

— Я буду вовремя.

Выхожу в коридор. Натягиваю пальто перед большим зеркалом прихожей. Застегиваю пуговицы до самого горла. Поправляю воротник. Беру в руки кожаный портфель.

Никита стоит в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди:

— Отец приедет через час. Может, подождете?

— Нет. Я ухожу.

— Вы боитесь его увидеть?

— Я соблюдаю условия договора.

Берусь за латунную ручку замка. Створка распахивается наружу, впуская холодный воздух площадки.

— Вера Сергеевна! — окликает он негромко.

Оборачиваюсь на пороге.

— Если вы будете с ним… приходите пить чай. Я нормальный заварю. Без сахара.

Уголок рта невольно дергается в мягкой улыбке:

— Сначала покажи мне свою четверку в пятницу.

— Будет пятерка.

Шагаю за порог. Тяжелая дверь закрывается с глухим щелчком замка.

Роль репетитора закончена.

Спускаюсь по лестнице пешком. Ступени уходят вниз, гул шагов отдается от бетонных стен. Выхожу через стеклянные двери подъезда на обледенелый тротуар. Метель усиливается, колючие снежинки бьют в лицо.

Подхожу к своей машине, достаю ключи из сумочки.

Внезапно из темноты заснеженной арки дома отделяется высокая массивная мужская фигура. Человек шагает прямо ко мне, перегораживая путь к водительской двери. Пальто распахнуто, ворот темной рубашки разорван на груди, руки сжаты в кулаки.

Илья Грачёв стоит передо мной посреди ледяной бури, тяжело дыша через нос.

— Двадцать первое число отменяется, Вера, — рычит он низким, хриплым басом, впиваясь пальцами в мои плечи прямо сквозь кашемир. — Наш объект в Заречье рухнул двадцать минут назад, подо мной горит земля.

POV: Никита

— Отец, ты сейчас лопнешь прямо у этих стеклянных дверей.

Илья Владимирович дёргается, сжимая кулаки в карманах пальто. Пятница, двадцатое декабря. Девять сорок утра. Вестибюль городского департамента образования гудит разноголосым гулом, пахнет мокрой зимней шерстью, дешёвым растворимым кофе из автомата и хлоркой. За высокими окнами свинцовое небо швыряет в гранит крыльца колючие снежные комья.

— Тебе легко зубоскалить, — глухо бросает отец, вперив взгляд в электронное табло над турникетами. Желваки на его квадратных скулах ходят ходуном. — Опору в Заречье срезали гидромолотами, грунт укрепили сваями. Никто не пострадал. Но если ты завалишь эту комиссию — я тебе шею сверну прямо на этой лестнице.

— Свернёшь, как же. Сам дрожишь сильнее меня.

— Я не дрожу, парень. Я контролирую процесс.

— Контролирует он, — фыркаю, поправляя ремень рюкзака на плече. — Вчера полночи круги по кухне нарезал, пока я чертежи доделывал.

Отец хочет рявкнуть, но прикусывает язык. Медленно выдыхает через нос облачко пара.

Со стороны центрального входа слышен сухой перестук каблуков по полированному граниту.

Оборачиваемся одновременно.

Вера идёт сквозь толпу родителей и завучей ровно, собрано, рассекая пространство остротой движений. Чёрное пальто нараспашку, под ним — тёмно-вишнёвый облегающий шерстяной костюм, юбка чуть ниже колен, приталенный жакет с глубоким вырезом, открывающим бледную впадину ключиц. На шее тонкая серебряная цепочка. Глаза цвета мокрого асфальта горят цепким, колючим огнём.

Она останавливается ровно в двух метрах от нас. Выверенная дистанция. Ни сантиметра ближе.

Взгляд отца мгновенно цепляет её вырез, мажет по губам, сползает к крутым бедрам. Воздух между ними моментально сгущается до духоты. В груди у Ильи клокочет глухой, животный спазм. Мужчина сжимает челюсти так сильно, белеют виски.

— Доброе утро, — её голос звучит прохладно, деловито. — Документы при себе, Никита?

— Паспорт, справка лицея, зачётный лист. Всё здесь.

— Ручки взял капиллярные?

— Две чёрные, одну синюю. Гелевые мажут, я помню.

— Молодец.

Она переводит взгляд на отца. Секундный контакт глаз — чистый электрический разряд прошивает вестибюль. В серых зрачках Веры полыхает такое же голодное, запертое пламя.

— Илья Владимирович.

— Вера Сергеевна.

— Технику в Заречье спасли? — роняет она тихо.

— Спасли. Грунт держит.

— Я знала, вы удержите мост.

— А я жду двадцать первое число, — выговаривает отец прямо ей в лицо, игнорируя снующих мимо методистов.

Вера едва заметно сглатывает. Тонкие пальцы сильнее впиваются в ручку кожаного портфеля.

— Сначала пересдача, Грачёв.

В динамиках над турникетом раздаётся металлический скрежет:

— Учащиеся девятых классов, допущенные к пересдаче по математическому профилю, приглашаются на четвёртый этаж, аудитория четыреста два.

— Твой выход, — отец поворачивается ко мне. Кладёт тяжёлую горячую ладонь мне на затылок, слегка сжимая шею. — Иди и покажи этим буквоедам, кто ты такой.

— Сам знаю.

Смотрю на Веру. Она делает шаг вперёд, нарушая своё дурацкое двухметровое правило. Её пальцы коротко, властно касаются моего запястья:

— Никита. Чертежи черти строго по линейке. Погрешность в миллиметр — повод для Аркадия придраться. Доказывай теорему через подобие треугольников, не лезь в векторное произведение. Ты всё знаешь. Ты сильнее этой комиссии.

— Я понял. До встречи внизу.

Шагаю к турникету, прикладываю пластиковый пропуск. Зелёная стрелка мигает. Планки проворачиваются с лязгом.

Поднимаюсь по широкой лестнице на четвёртый этаж. Ноги лёгкие, пружинят. В ушах больше не звенит паника. В башке сидит монолит: теорема косинусов, свойства определителей, матрицы, пирамиды. Месяцы ада, сожжённые черновики, разбитые стёкла, ночные посиделки с отцом у плиты — всё спрессовалось в свинцовый кулак.

Дверь четыреста второй аудитории распахнута.

Длинный дубовый стол застелен зелёным сукном. За ним сидят трое. По краям — незнакомые тётки в строгих серых пиджаках с кислыми лицами. По центру — он.

Аркадий Семенович Каверин.

Сухой старик с колючей седой бородкой клинышком, в массивных очках в черепаховой оправе. Перед ним лежит раскрытая ведомость и секундомер. Взгляд буравит меня с холодным, брезгливым превосходством.

— Грачёв Никита?

— Грачёв.

— Тяните билет. Номер озвучивайте комиссии.

Подхожу к столу, беру белый прямоугольник из веера. Бумага плотная, шершавая.

— Билет номер семь.

— Готовьтесь на первой парте у окна. Сорок минут. Время пошло.

Опускаюсь на стул. Скидываю рюкзак. Достаю бланки, линейку, ручку.

Вчитываюсь в задания:

«1. Сечение правильной четырёхугольной пирамиды плоскостью, проходящей через диагональ основания параллельно боковому ребру. Найти площадь сечения.